Казалось, прошла целая вечность. Дафна медленно всплывала на поверхность, выныривая из сна, который был скорее трясиной, чем отдыхом.

Тьма окутывала комнату, лишь достаточно света просачивалось, чтобы обозначить жёсткие очертания предметов на фоне теней. Дрожь пробежала по ней — ужасающая судорога существа, вновь заброшенного в повторяющийся кошмар. Чтобы бороться с этим, она с силой сжала одну руку другой.

Неопровержимая истина принесла чистую агонию. Это был не сон. Сокрушительная тяжесть реальности схватила её за горло. Постель Феба, где она в последний раз сомкнула глаза, и огромная спальня были точно такими, как она их запомнила.

Её тело, едва приподнявшееся с простыней, было обнажено — ни одного клочка ткани. Она съёжилась, дрожа мгновение. Её одежды не было. Глядя на свои трясущиеся руки, она видела лишь угасающие в памяти образы удовольствия, которого не просила. Дафна оттолкнула воспоминание, соскальзывая с матраса, словно ждала именно этого мгновения.

Небо, видимое сквозь огромные балконные двери, не изменилось с тех пор, как она заснула. Но качество тьмы изменилось. Это был тонкий сдвиг, который мог уловить лишь слуга бога: колесница Феба вернулась.

Она знала это инстинктивно. Она обшарила комнату взглядом, отчаянно, затем бросилась к балкону, разыскивая свои разбросанные одежды.

— …Ничего. Нигде.

Она отступала, спотыкаясь, пока холодный металл перил не вдавился в её позвоночник. Что мне делать? Если это не сон, а реальность, то что дальше?

Дафна повернулась к раскинувшемуся виду. Балкон находился на вершине дворца, открывая головокружительный, пугающий обзор — панорамный простор всей территории, которой правил Феб Аполлон.

Удивительно было вспомнить иллюзию, которой она когда-то тешила себя: что падение с этой высоты вырвало бы её из сна. Что это положило бы конец кошмару. Она вцепилась в перила, глубоко дыша, и позволила взгляду скользнуть обратно в спальню.

Хотя у неё не было присутствия духа заметить это раньше, в безопасности его объятий, Феб держал огромную свиту подчинённых прямо за дверью. Все они, словно по безмолвному, общему уговору, притворялись, что не видели её. И всё же их неизбежное, коллективное замешательство остро запечатлелось в её памяти.

Они помнили, кому она служила. Они знали, чьей последовательницей была Дафна.

В таком состоянии я даже не могу выйти из спальни.

Но даже если бы она была одета, кто осмелился бы помочь ей? Младшие боги времени, служившие Фебу? Или, возможно, его нимфы, вечно боящиеся навлечь на себя малейшее неудовольствие своего господина? Дафна сильно прикусила губу.

Дворец Феба был царством сам по себе.

В отличие от своей сестры-близнеца Артемиды, единственными занятиями которой были дикая охота и абсолютная свобода, Феб уже давно претендовал на власть над миром смертных, повелевая абсолютным поклонением. Даже боги — возможно, особенно боги — знали, где скапливается власть. Нимфы, дети природы, были связаны самой своей сутью обожать солнце; смертные почитали бога, который мог заглянуть в их будущее и даровать спасение. Обширные владения Феба были его врождённой судьбой. Просителей, желавших войти в них, было бесчисленное множество — он и сам не смог бы их сосчитать.

И всё же я не могу просто оставаться здесь.

Эта мысль вырвала из её горла пустой, дребезжащий смех. Если она не останется, то что же тогда?

Реальность была острой, да, но она лишь разрезала её вялость; она не могла пробудить её. Большая рука, сомкнувшаяся на её груди и раздвинувшая её ноги, губы, проложившие огненную дорожку по её шее, глаза, пылавшие желанием… Даже сейчас они оставались такими же чуждыми, как фантомная конечность. Сон.

Единственное усилие, на которое она всё ещё была способна, — это повторять себе снова и снова: Это не сон.

Дафна сжала дрожащие руки, заставляя себя подавить дрожь. Её шаги блуждали, бесцельные и нетвёрдые. Оставаться неподвижной, зная, что ничего нельзя изменить, убивало её.

Почему не было ни проблеска радости?

Это было то, чего она желала, но отказывалась желать; то, чего она боялась, но отчаянно жаждала. Она предала свою госпожу. Она совершила непростительный поступок. Неужели исход не мог быть таким безрадостным?

Она не представляла, что это будет так грубо, так откровенно, но где был слабейший след восторга? Дафна просто глотала стыд, жгучий ком в горле. Ни притворной застенчивости, ни самообмана — только чистое, сокрушительное чувство стыда и отчаяния.

— Твой уход из владений моей сестры теперь нельзя отменить.

— И это больше не дело моей сестры.

Он отрёкся от Артемиды. Ради себя самого, ни для кого другого. Он не будет стоять в стороне, не позволит ей оставаться во власти своей близняшки.

Неужели она действительно никогда не хотела, чтобы всё достигло этой вершины? Неужели она никогда, ни единого дня, не желала жить так?

— Думаешь, я буду стоять в стороне и смотреть, как моя сестра причиняет тебе вред?

В некотором смысле можно было смело сказать, что все самые безумные мечты её жизни сбылись. Всё, кроме её верности, её обетов, её глубинного страха перед Артемидой — всего, что она ценила и чего достигла до того, как Феб возник в её мире.

Так почему же.

— Я знаю, ты всё ещё любишь меня.

— Я не люблю вас. 

Повторять это одно непокорное, хрупкое слово — любовь — требовало не больше неуклюжего самообмана, чем прежде.

Я не люблю его. Осознание наступило, острое и ясное, как безумие. Вот почему в финале не было радости. Её обнажённое тело было отвратительно, далеко за гранью простого стыда. Кожа, которой он так небрежно касался, которую пробовал на вкус, как зверь, — она была ужасна. Горло, вскрикивавшее от удовольствия, теперь казалось невыносимым, презренным.

Можно ли впасть в такую ужасную ненависть так же внезапно, как можно впасть в безумную любовь?

— С таким похотливым телом ты дала обет целомудрия моей сестре.

Пронзительный звук, словно разбивающееся стекло, казалось, разорвал её уши. Или, возможно, призрачное эхо стрелы Артемиды, просвистевшей мимо её уха в далёком сне — Дафна, словно одержимая, коснулась своей шеи и отшатнулась.

Что, во имя небес, со мной случилось?

Что случилось?

Её сердце начало колотиться, яростно и громко. Леденящее предчувствие ужаса — что стрела может вылететь из тени и пронзить её «звериную» шею — вцепилось в позвоночник.

И тут она заметила это: багровый гиматий Феба, небрежно брошенный в стороне.

В любое другое время, служа ему во дворце Артемиды, она никогда бы не осмелилась коснуться его без прямого приказа. Теперь Дафна схватила его, не думая, заворачиваясь в тяжёлую ткань, и двинулась к двери.

Она не стала бы рассматривать прикосновение к священной одежде бога лишь как прикрытие, и даже если бы рассматривала, она знала бы тщетность этого. Это был дом Феба; его подчинённые мгновенно узнали бы плащ своего бога. Что она могла, даже на мгновение, видеть в нём просто ткань, говорило о её крайней, панической отчаянности.

Дафна боролась с высокой дверью, проталкиваясь сквозь неё, и затем с благодарностью побежала по широкому пустому коридору. Лестница казалась бесконечно далёкой. Как бы быстро она ни бежала, конец зала отказывался приближаться.

Её шаги были лишены всякой силы, она покачивалась, словно вот-вот упадёт. Было непонятно, бежит она или её волокут; лишь сырая отчаянность была неоспорима.

Она проклинала свою собственную медлительность, подгоняя себя быстрее. Ничего не менялось. Её горло мучительно пересохло. Лестница, которую она так отчётливо видела в своём воображении, не становилась ближе в реальности. Она пересекла расстояние, которое было лишь крошечной точкой в его огромном дворце, и всё же ей казалось, что, добравшись до того угла, она обретёт спасение.

Возможно, тогда она проснётся от этого кошмара, сорвавшись с края обрыва и вернувшись в реальность. Эта единственная, тщетная надежда заставляла её ноги двигаться.

И именно он всегда приносил жестокое пробуждение тщетности.

— Я же сказал тебе оставаться на месте.

По какой-то непонятной причине слуги не зажгли лампы, оставив коридор таким же тёмным, как в час перед рассветом. Феб, словно не желая напугать её, не осветил пространство, приглушив своё врождённое сияние, когда приближался.

Испуганная внезапным голосом, Дафна инстинктивно попыталась отступить, но, осознав, что бог находился прямо за ней, вместо этого попыталась рвануть вперёд.

Рука Феба, обхватившая её талию и притянувшая обратно к его груди, была на долю секунды быстрее.

— Ты, возможно, ещё не проснулась от своего сна?

Она не ответила.

— Или ты всё ещё спишь?

Бешеный пульс её сердца, казалось, эхом отдавался по всему телу. Он бился в том месте на шее, которого только что коснулись его губы.

Феб усмехнулся, зарываясь ртом в ложбинку за её ухом. Ритм её пульса двигался вместе с его смехом.

— Ты проснулась. Не так ли?

Звук его голоса на её коже послал глубокую дрожь по позвоночнику. Дафна прикусила губу и забилась, пытаясь вырваться из его хватки. Он лишал её сил с лёгкостью — не силой, а тонкой властью, которая теперь делала усилие ненужным для него. Это было не так, как она испытывала его силу тем утром.

Утром, например, она поддавалась даже его малейшей мысли — тонкому намерению желать, чтобы она успокоилась, — капитуляции, ничем не отличающейся от поклонения всемогущему провидению. Это были просто отношения между дышащими, движущимися существами и богом, державшим их дыхание в своих руках.

Но на этот раз это был акт ясного, небрежного намерения, достигнутый крупицей его силы. Разница была в том, что она больше не теряла силы ненавидеть его, отталкивать его отвратительные объятия.

Дафна знала, что вечерний Феб сбросил терпение утра и теперь был слегка раздражён этой непонятной борьбой. Естественно, он не думал о том, как его безмолвный приказ мог довести её до грани безумия.

— Твоё тело уже сильно пострадало. У тебя осталось мало сил, так что не трать их понапрасну.

Он прошептал слова. Её тело, которое на мгновение вспомнило свою интенсивную неприязнь, больше не боролось за дыхание и не билось в судорогах. Она погрузилась в тошнотворную вялость, безжизненная и совершенно устойчивая в его руках — как та, что испила из реки забвения.

Ничто не имело смысла, но Феб, казалось, не собирался подвергать сомнению ситуацию. Неужели злая богиня ночи каким-то образом проникла во дворец лучезарного бога? Неужели какой-то уцелевший титан, всё ещё питающий обиду на Зевса и его сына, придумал заговор, используя первобытный хаос, чтобы расколоть его разум? Неужели верховные боги Олимпа просто заключили легкомысленное пари?

И всё же сомнение всегда было противоположно абсолютной уверености Феба. Чем больше она позволяла сомнению, тем больше оно теряло силу в её разуме. Это произошло потому, что она достигла извращённой, подавленной стабильности.

Крепко удерживаемая в его объятиях, Дафна была возвращена в спальню, погружаясь в бесконечное, безмолвное бессилие.

Её разум был подобен озеру, совершенно спокойному на поверхности, с бушующим, скрытым течением в глубине. Волны поднимались достаточно высоко, чтобы в любой момент прорвать неподвижность, но они не могли, не хотели сдвинуть её.

Она вышла только за дверь. И всё.

Ей хотелось рассмеяться над иронией, но мышцы вокруг рта отказывались повиноваться. Феб мягко усадил её на кровать, глядя на неё с выражением заботы, которое было лишь притворством.

Дафна оттолкнулась от того места, куда он её положил, и попятилась. Это было слишком медленно, чтобы называться бегством, а расстояние было ничтожным, поэтому Феб просто наблюдал за ней с ленивым созерцанием.

Именно тогда её губы, казалось, запечатанные отчаянием, наконец шевельнулись.

— …Разве это не странно?

— Что именно?

— Девушка, которая сегодня утром по своей воле пришла на эту землю — словно одержимая, — только для того, чтобы теперь умолять покинуть её.

Дафна боролась изо всех сил, чтобы её слова не превратились в мешанину. Чтобы скрыть тошноту своих истинных чувств, чтобы ужасное, бурлящее чувство — то, которое спокойная поверхность никогда не могла подавить, — не проявило себя.

Конечно, одни усилия не гарантировали успеха. Если бы это было так, она не тратила бы годы на такую глупость.

Она почувствовала, как глаза Феба сузились, рассматривая её окаменевшее выражение, и заставила свои яростно сжатые губы расслабиться.

— Моя упрямая сестра иногда так сильно меняется между утром и вечером, что даже мать, родившая её, иногда бывает озадачена.

Тишина.

— Так что это неудивительно. Чтобы служить твоей упрямой и капризной богине, требуется не меньше упрямства и капризности.

Это ужасное чувство. Всего лишь каприз.

— Но ты была довольно…

Он сделал паузу.

— Осторожна, да. Настолько, что это было удушающе. Даже немного извращённо.

Он говорил так, будто Дафна, за которой он всегда наблюдал, каким-то образом в его отсутствие стала извращённой. Наблюдал? Кто за кем наблюдал? Дафна смотрела на него, совершенно потерянная, но он отмахнулся от своих слов, словно они не имели значения.

— Всему приходит конец. Твоя настойчивая осторожность должна была в конце концов закончиться порывом, а порыв, будучи недолговечным, часто приносит сожаление.

— …Значит, я просто сожалею об этом?

— Ты сожалеешь об этом? — парировал он, его тон был мягким, но странно равнодушным. Словно её ответ не имел для него веса.

— Я не сожалею об этом, — твёрдо сказала она.

— Я так и думал, что тебе будет приятнее это сказать.

— Как вы и сказали сегодня утром, ничего нельзя отменить.

Глаза бога, оценивающие её намерения, вонзились в её светло-зелёные радужки. Его равнодушие — такое непохожее на утреннюю интенсивность — было, вероятно, связано с тем, что он знал: теперь она действительно, необратимо связана. Она больше не могла лгать себе, что дрогнуло лишь её сердце; она вкусила удовольствие телом, данным в обет девственной богине…

И из-за этого она не могла покинуть его владения. Вот о чём думал Феб.

Яростный, хрупкий блеск зажёгся в зелёных глазах Дафны.

— Поэтому я хочу вернуться.

— Ты всё ещё говоришь глупости, словно во сне. Кто это, мгновение назад, утверждал, что ничего нельзя отменить?

— Я приму заслуженное божественное наказание и умру, и я не против этого.

Её жизнь была хрупкой вещью, которую бог, стоящий перед ней, мог погасить в приступе ярости. Если ей суждено умереть, она предпочла бы умереть от руки Артемиды. Чем умереть от рук, которые она теперь ненавидела. Чем от рук, которые всегда только обманывали её.

Уже предавшая его в своём сердце и наконец отдавшая своё тело ложному удовольствию, которое она приняла за сон, он, несомненно, недолго сможет смотреть на неё. Дафна безумно размышляла, её разум был погружён в воду, доведён до предела. Она молила о быстрой милости богини.

Даже если она проснулась в спальне Феба из-за какого-то необъяснимого, подобного сну события, её жизнь не была разрушена в эту единственную, мимолётную ночь.

Она была разрушена в тот миг, когда она впервые увидела его лицо. В тот миг, когда ступила в эту отвратительную трясину. Тот миг. Любовь. Как же это ненавистно. Она не могла поверить, что когда-либо, хотя бы на мгновение, восхищалась этим светом. Её мысли падали, как камни, в тихий колодец её разума.

— Феб Аполлон, вы — такой же, как вы небрежно обращались со мной…

— Ты говоришь так, будто тебе было бы очень приятно увидеть, как я тебя бросаю.

Выражение лица Феба изменилось. Его ленивое равнодушие исчезло, сменившись чем-то близким к раздражению; нежные края его взгляда заострились. Это всё ещё озадачивало её. Дафна нахмурилась и резко произнесла.

— Я знаю, что наблюдение за тем, как я играю в ваших пальцах, доставляло вам по крайней мере небольшое удовольствие. Так что…

Её слова были проглочены, не дойдя до конца. Резкий вздох сорвался с её губ, только чтобы рассыпаться в его рту. Её тело, выбитое из равновесия его внезапной, грубой силой, упало на спину, и Феб последовал за ней, естественно взбираясь на её живот.

Её рот был поглощён целиком. Её язык запутался в беспорядочных, собственнических объятиях. Дафна боролась с тяжестью, которой он навалился — не отворачивая лица, но активно сражаясь с телом, державшим её. Феб не сокрушал её своей силой; он позволял ей бить и толкать, словно его терпение каким-то образом разрешит это непонятное насилие.

Несмотря на его притворные попытки успокоить её измотанные нервы, Дафна яростно сопротивлялась. Её борьба, конечно, была полностью в рамках, которые он допускал. Влажный, откровенный звук их сталкивающихся языков, смешанной слюны, всасываемой и проглатываемой, отдавался похотливым эхом в её ушах, как и его горячий рот, когда он был зажат между её бёдрами тем утром.

Феб разорвал бесшовное слияние их губ только тогда, когда её дыхание стало рваным. Она хватала воздух, на мгновение забыв о своём положении, и сверлила его взглядом.

Глубокая, разрушительная волна, которую он подавлял под её спокойной поверхностью, прорвалась теперь, обрушившись в неожиданном направлении. Там, где отвращение ещё не пустило корни, всё ещё гноилась сырая, глубинная обида.

Феб, парадоксально, смотрел на неё сверху вниз глазами, которые, казалось, отражали её собственную злобу. Словно это у него были причины для глубокой обиды. Его наглое поведение лишило её дара речи. Губы Дафны несколько раз приоткрывались, даже когда она смотрела, как он медленно начинает говорить.

— …Даже не имея возможности ни разу поцеловать твои хорошенькие губки, — пробормотал он, в его голосе звучала опасная мягкость, — только чтобы пялиться на тебя с глупым лицом…

— Зная, что глупая женщина поддаётся каждому вашему слову, — прервала она, в её голосе слышалась тонкая, безумная нотка.

— Это было приятно, да. Похоже, то, что раньше было досадным и болезненным, теперь, без моего ведома, стало приятным.

— Долго ли вы будете продолжать в том же духе, как мальчик, играющий с насекомым…

— И теперь ты даже приобрела вкус к насекомым.

— Вы играете с женщиной, затем вам раскучивает и больше никогда не смотрите на неё, — выплюнула Дафна, надавливая сильнее, — а теперь вы забываете о своём высоком положении и увлекаетесь простой ночной интрижкой, отбрасывая свой благородный разум. Или это просто очередная прихоть?

— Тогда это должна быть ещё одна форма твоей осторожности, — тихо сказал Феб.

Он погладил её губы, влажные и блестящие от его собственной слюны. Он имел в виду слабый след похоти, который казался неуместным для того отчаянного яда, который она изливала, словно от этого зависела её жизнь. Дафна вздрогнула, отворачивая голову.

Рука Феба, отвергнутая, застыла в воздухе. Он смотрел на неё теперь с лицом, затвердевшим, как кремень.

— Вы всего лишь благородный распутник, падший развратник! Просто избалованный ребёнок, который закатывает истерику, когда его игрушка ведёт себя не так, как он хочет! Вы хуже уличного мошенника, который наслаждается обманом, и вы играете людьми, как нищий с здоровыми конечностями, выпрашивающий подаяние. И поэтому…

— И поэтому я проклятый человек, — закончил Феб за неё.

— Осмелюсь сказать, вам не хватает даже таланта быть проклятым, — пробормотала Дафна, как проклятие.

Если она намеревалась вернуться к Артемиде живой, а затем умереть, она не стала бы этого делать. Если она не хотела умереть, она не стала бы этого делать. Он мог в любой момент протянуть руку, свернуть её наглую шею и забрать её последний вздох. Это даже не считалось бы убийством. Это было бы как смахнуть препятствие, которое просто загораживало ему обзор. Она швыряла обвинения в бога Парнаса.

И всё же Дафна не могла контролировать ненависть, бурлившую в её венах. Она не могла вынести того, как Феб смотрел на неё своими тихими, бесконечно спокойными глазами. Почему он смотрел на неё так? Почему, как он смел, смотреть на неё с такой жалостью?

Увидев лицо бога, совершенно лишённое гнева, резкий, безумный смех вырвался из её горла.

— Конечно, вы не таков с миром, который поклоняется вам. Вы не таков. Вся грязь мира не может приблизиться к вам. Поэтому вы жесток только со мной.

Его взгляд оставался прикованным к ней.

— Я спрашиваю, думая, что это в последний раз. Почему вы жестоки только со мной? Почему, теперь, со мной… когда вы даже не смотрели в мою сторону до вчерашнего дня?

— До вчерашнего дня ты тоже любила меня.

— …

— Так какой смысл имеет день, кроме сегодняшнего? — тихо спросил Феб.

Его кончики пальцев, нежно очерчивавшие изгиб её нижней губы, внезапно вдавились в её рот. Он использовал большой палец, чтобы прижать её язык, слегка покручивая его внутри, оставляя несколько лёгких поцелуев снаружи её губ, а затем, надавя пальцем изнутри, раздвинул её верхнюю губу и опустился для глубокого поцелуя.

Дафна оттолкнула его, задыхаясь, но его тело, неподвижное и тяжёлое над ней, казалось более пугающе огромным, чем когда-либо. Тень бога полностью поглотила её. Феб смотрел вниз с совершенно невозмутимым выражением. Его лицо, сияющее, как яркий, холодный мрамор, было лишено тепла.

— Теперь я вижу, что это было не дело рук Гекаты.

— …

— Ты хочешь отомстить мне?

Его пурпурный гиматий, её последний тщетный слой защиты, беспомощно соскользнул.

— Хорошо. Поскольку ты полна обиды, но, кажется, не знаешь способа, — сказал он, слова были низким, чувственным указанием. — Я научу тебя.

Его твёрдая, широкая грудь прижалась к её обнажённой груди, придавив её к рёбрам. Его губы, снова коснувшиеся её, изогнулись в маленькой, хищной улыбке.

— Если я скажу тебе раздвинуть ноги — ты раздвигаешь их. Если ты поднимешь их надо мной — ты двигаешь бёдрами.

— …

— Ты обнимаешь мою шею, как будто желаешь меня, вот так.

Он взял её жёсткие, как ветки, руки и обвил ими свою шею.

— И целуешь меня.

— …М-м-м…

— И сплетаешь наши языки.

Феб шептал каждое указание медленно, терпеливо, словно обучая ребёнка уроку, а затем поцеловал её.

— И притворяешься, что то, что неприятно, приятно.

— …

— Смотри на меня так, будто вчера и сегодня ничем не отличаются, Дафна.

Поцелуй скользнул ниже, к её мягкому горлу, к ложбинке ключицы, и он поглотил её кожу жадными поцелуями.

— …Вот так ты играешь со мной. Не так ли?

Дафна сжала губы, боясь, что любой звук может вырваться, если они разомкнутся хоть на долю. Кончики пальцев Феба нежно раздвинули их.

— Твоя осторожность, твоё терпение — всё это утомительно. Ты краснеешь, словно умираешь от моего взгляда, говоришь о всей любви в мире глазами, следуешь только моему голосу ушами, но когда открываешь рот, оттуда выходит только имя моей сестры.

Нотка раздражения быстро исчезла с лица бога. Нежная улыбка, бесконечно более опасная, появилась снова.

— Так что, возможно, это к лучшему. Для чего бы ты ни пришла сюда, ты оказалась здесь.

— …

— Я знаю, ты любишь меня.

— …

— Так же, как я не изменился за одну ночь, ты тоже не можешь.

Тёмная, ужасающая эмоция хлынула внутри Дафны. Она не смела назвать её. Он держал её с полной надменностью. То есть, всё ещё надменной, но подчёркнутой странной, отчаянной слепотой.

— Можно злиться. Можно мучить меня любым способом, каким пожелаешь…

— …

— Оставайся рядом со мной. Не говори глупых слов о возвращении, не произноси ужасных слов о желании умереть этими хорошенькими губками.

Слова, которыми он успокаивал её, были подобны грубому толчку. Его губы снова проложили путь по её шее, оставляя лёгкие поцелуи ниже уха, на виске, на макушке.

Рука, сжимавшая её талию, скользнула вниз, обхватывая её бёдра снизу. Их нижние части тел прижались друг к другу без единого зазора. Обнажённое желание, разделённое лишь тонкой тканью, набухало и твердело, прижимаясь к ней.

Он прошептал ей на ухо, его голос был густым от тоски.

— Мне всё равно, зачем ты пришла на эту землю, и мне всё равно, что ты делаешь со мной.

— …

— Ты можешь мстить как хочешь, но, пожалуйста, не подвергай себя опасности.

— Вы, в своей божественной мудрости, сейчас пытаетесь меня изнасиловать.

Дафна знала, что её единственное предложение — грубое, человеческое слово — на мгновение нарушило самообладание Феба. Но это не принесло ей удовлетворения.

— Чем это лучше возвоащения?

Она говорила тихо, почти безжизненным голосом. 

— Быть в ваших объятиях хуже, чем умереть от руки моей госпожи.

Он смотрел на неё, безмолвно, долгое мгновение. Затем, медленно, с леденящей неторопливостью, он открыл рот.

— Моя сестра уже знает, где ты находишься.

— …

— Как только взошло солнце, она выпустила лучников, как гончих, по своей территории. Около полудня, жалея их жалкие усилия, я послал Морфея к моей сестре, пока она спала. Морфей подробно рассказал ей, в каком состоянии ты прибыла на эту землю.

— …

— И кого ты так отчаянно звала этими губами.

Он снова погладил её рот, словно спрашивая, как она смеет притворяться невежественной. Когда она отшатнулась, с отвращением, его рука мгновенно сжала её подбородок, заставляя её лицо снова встретиться с его взглядом.

— Я очень ревнив. Так что не отводи взгляд, словно моя сестра здесь.

— …Я могла бы вернуться…

— Да. Если бы ты намеревалась подставить шею под стрелу Артемиды, ты могла бы вернуться.

Если бы она вызывала к былой привязанности и попросила бы пощады у тех охотниц, возможно, ей было бы даровано такое лёгкое наказание. Если бы она заявила, что лишь её сердце запуталось, но тело не полностью утратило целомудрие, данное ему, — и поэтому, если бы ей суждено было умереть от её руки, а не быть осквернённой когда-нибудь, — богиня охотно позволила бы это. Это не запятнало бы её одержимость совершенством.

Феб знал свою сестру. Он также знал, что то, что Дафна называла «возвращением домой», было именно этим: быстрой, чистой смертью. Но кто сказал, что комфортная смерть — не смерть? Смерть была просто смертью. Даже боги не могли достичь тех, кто пересёк Стикс.

Кто сказал, что тебе можно стать такой?

— Ты назвала это изнасилованием?

Феб искривил уголок своего изящного рта.

— Называй это как хочешь.

Если бы она пустила семя бога в своё чрево и в конце концов сделала так, чтобы даже тень её не могла упасть на территорию его сестры. Если бы она не могла даже встретить достойную смерть на той земле…

— Если ты позволишь этому телу стать тем, что никогда не сможет вернуться к моей сестре…

И если так она сможет продолжать жить, теперь это было бы нетрудно. Он раздвинул ноги Дафны и улыбнулся, узря прекрасный, сокрушительный вид.

— А-а-ах…

Когда Феб двинул бёдрами, ноги Дафны, которые свободно обхватывали его талию, постоянно соскальзывали. Это была не её воля — ни обнимать его талию, ни беспомощно падать. Вместо того чтобы вернуть её ноги на место, Феб схватил внутреннюю сторону её коленей и резко толкнул их вверх.

Её груди были прижаты к коленям так плотно, что её бёдра и поясница слегка приподнялись над кроватью. Её ноги, раздвинутые достаточно, чтобы он мог войти, теперь разошлись полностью, открывая её центр наголо. С приподнятыми бёдрами это было естественное, постыдное развитие, когда её лоно, широко раскрытое, смотрело в потолок, удерживая его член, медленно проникающий в её глубину.

— …А-ах… м-м…

Даже в оцепенении она чувствовала, как он смотрит вниз. Его эрекция, испачканная кровью и тонкой смазкой, снова и снова погружалась в неё — и затем полностью выходила. Ярко-красная жидкость сочилась из её отверстия. Голубые глаза Феба были полны первобытной дикости, словно он сбросил весь разум.

Дафна попыталась прикрыться, охваченная страхом и стыдом, которые она не могла выразить словами, но они уже соединились, и её руки были притянуты к Фебу вместо этого.

— Ах, ах…!

Мужское естество Феба было настолько огромным, что даже когда он вталкивал его до конца, оно не могло быть полностью погружено. То, что он обхватил её рукой, было избыточной длиной, остававшейся снаружи — и Дафна, естественно, была в ужасе. Феб тихо рассмеялся, словно предвидел эту реакцию, и поднял её руку, целуя её ладонь глубоким поцелуем. В тот самый миг он толкнулся, проникая до самого её чрева.

— А-а-а!

Она попыталась сдержать это, но в конце концов прикусила губу. Если бы она этого не сделала, похотливый, вопящий стон вырвался бы наружу. И вот, как и ожидалось, он поглотил её губы своими.

С самого начала их совокупления Феб целовал Дафну всякий раз, когда она сильно прикусывала губу, чтобы сдержаться.

Он делал это до тех пор, пока Дафна наконец не заметила этот естественный, повторяющийся жест и не попыталась прекратить это. И всё же её усилия были тщетны. Дафна выдыхала своё хриплое, неровное дыхание в его рот и получала его сплетающийся язык.

Каждое ощущение в её теле вспыхивало, как пламя. Её свободная рука, всё ещё зажатая в его хватке, каким-то образом переместилась к их сплетению, её кончики пальцев стали скользкими от влаги, которая текла с каждым толчком, очерчивая щель её лона. Поверх её неуклюжей, исследующей руки, рука мужчины, знающего удовольствие, сжимала и ласкала чувствительную плоть.

— Я же говорил, если будешь так кусать, твои губы пострадают.

— А-а-а… ах… ах…!

— Бедняжка. Они довольно распухли.

Её внутренние стенки сводило от невыносимого, мучительного удовольствия, сжимаясь вокруг него. В этот миг Феб издал низкий, хриплый стон.

Мимолётная, твёрдая сила наложилась на руку, ласкавшую её. И прежде чем Дафна успела осознать это и потеряться в стыде, губы Феба снова опустились.

Их дыхания, словно они были единым существом с самого начала, потеряли свою индивидуальность и просто смешались. Руки, сжимавшие её грудь, не несли и следа принуждения. Он просто нежно мял их, давил на соски средним пальцем или играл с ареолой. Дафна чувствовала, что это была осторожная, гипнотическая работа хитрой змеи.

Боль от потери девственности, когда он впервые проник глубоко внутрь, была значительной. Точнее, она была мучительной в течение короткого мгновения. Но когда её зрение потемнело от острой боли, она вскоре потеряла даже память о ней. Феб обращался с ней так нежно, словно она была хрупким сосудом, готовым разбиться, что он украл все её страдания.

Боли не было. Это не было ни болезненно, ни мучительно. Их акт не оставил ей физической боли, только немного ярко-красной крови, появившейся, когда он толкнулся. Если бы она не заставляла себя осознавать это умом, она бы просто не поняла, что происходит. Её тело было залито удовольствием, которое она испытывала впервые — настолько сильным, что она даже не могла осознать, что теряет.

Она хотела, чтобы боль была. Хотела, чтобы он обращался с ней небрежно. Было бы лучше, если бы он небрежно вталкивал свой член, болезненно раздвигал ей ноги и разрывал её грудь, оскорбляя её в процессе.

Даже после того, как она сказала, что можно называть это изнасилованием, насколько нежными были руки, гладившие её волосы и ласкавшие её тело. Эта любовная игра, которая обнимала её мягко, как тающий снег, и вызывала глубокое удовольствие, даже заставляла её на мгновение ошибочно принять его за своего возлюбленного.

Она не могла принять это. Не могла радоваться нежности. Добровольно раздвигать под ним ноги, таять с каждым толчком так, будто она этого жаждет, — это не могло приносить ей истинную радость. Дафна пришла к убеждению, что всё это были ложные ощущения, и вскоре отказалась даже от этой мысли. Её похотливые стоны не проглатывались обратно, а всасывались в его рот.

Он всего лишь мучает меня.

Он хочет увидеть меня, не знающую боли, поддающейся удовольствию, и посмеяться надо мной. Он хочет насмехаться надо мной, показывая, насколько тщетно было моё упрямство… Ах, ах…! Он продолжал толкаться. Он входил неглубоко, а затем, в тот момент, когда она чувствовала себя легко, он вталкивался глубоко внутрь, растягивая её стенки. Когда она задыхалась от глубины, он отступал снова.

Скорость, с самого начала до сих пор, была неторопливой и неизменно нежной, никогда не сбивалась, но могла ли она принимать это неторопливо — был совершенно другой вопрос. Дафна издала неприкрытый стон над его сладко сплетённым языком.

— …Хм-м-пп…

— Это звучит прекрасно.

— …Ха-а…А-а-а…!

— Продолжай кричать, Дафна.

Он прошептал с выражением экстаза на лице. Лицо бога, искажённое приближающимся финалом, было изысканно слеплено, будто ожившая скульптура. В тот момент, когда её ноги, поднятые высоко в воздух, напряглись, её пальцы ног яростно согнулись. Дафна издала сдавленное рыдание, смешанное со стоном.

— А-а… ах… ахх…!

Даже её теперь хриплый голос не звучал как её собственный. Всё её зрение было затуманено слезами.

Он появлялся, затем исчезал.

— Я умру…

Дафна пробормотала голосом, который звучал так, будто её пожирали, и он снова поглотил её губы.

Он пожирал её рот целиком, кусая и посасывая, настойчиво, собственнически. Феб упрекал её за то, что она кусала собственные губы, но синяки, краснеющая припухлость её рта были в основном делом его рук. Бесконечные поцелуи не прекращались.

Мощный ритм снизу внезапно стал грубым, звериным. Он толкнулся, зарываясь так глубоко, как только мог.

Дафна достигла своего пика в безмолвии, прерывающем дыхание. Её внутренние стенки, немыслимо сжатые, судорожно сомкнулись вокруг него, поглощая длину бога. Феб застонал, извергаясь с безудержным удовольствием. Тёплое, вторгающееся ощущение его семени, растекающегося глубоко внутри её чрева, было последним, что ощутило её угасающее сознание.

С хрупкой искрой разума, всё ещё мерцающей, разум Дафны метнулся к Каллисто. Бедная, жалкая Каллисто. Осквернённая Зевсом, отвергнутая Артемидой. Богиня не даровала ей даже милости мирной смерти — не позволила своей бывшей подруге умереть достойно в её прекрасном, благородном облике.

Её мерцающее зрение наконец померкло, как наступление ночи. В пространстве, где удовольствие было насильственно вырвано, явился Бог Сна, облачённый в ужас. Гипнос.

И этот страх — этот сырой, первобытный страх — родился, неизбежно, из ненависти.