Эос, богиня зари, раскрашивала странный, безымянный лес мазками алого, рождая цвет из неведомой тьмы. Дафна узнала это место — восточная граница, владения Феба. Нежное тепло дворца, совершенно незаслуженное, окутало её, словно она никогда и не была бесцельным призраком в том лесу.

Ночь едва ослабила свою хватку. И всё же Феб сумел найти её, принести прямо в свои владения, не прибегая ни к какой божественной силе, кроме самого акта спасения. Он нёс её на руках. Она всё ещё дрожала — долгой, глубокой дрожью, как существо, простоявшее часы под холодным дождём. И он поцеловал её в макушку — едва ощутимым, успокаивающим прикосновением, как делал уже много раз прежде.

Его бережность — нежное, трепетное прикосновение мужчины, держащего то, что может разбиться, — была более сокрушительной, чем любое принуждение.

— …Ты блуждала в этом лесу всю ночь. Сбежала с земель Артемиды и пришла ко мне, ища выход.

Он тихо прошептал, полный чистой, неподдельной благодарности. Голос, предназначенный только для неё. В нём не было власти, только простая нежность. И всё же её дрожь начала утихать — непроизвольная покорность, которую она не могла остановить.

Феб не применял принуждения. Только разница в их врождённой сущности, в их божественных дарах лишала её силы. Осознание этого делало Дафну жалкой.

— Ты искала меня, не так ли? Отчаянно. Заблудилась в лабиринте без пути, где деревья такие высокие, что ты даже не могла разглядеть свет дворца. Ты звала моё имя, и никто не отвечал тебе.

Она не чувствовала себя героиней или даже главным действующим лицом великой истории. Её паническое, бешено колотящееся сердце медленно успокаивалось. Все хаотичные, спутанные нити её разума были поглощены чувством безопасности, которое Феб навязал ей. Она не могла найти точку опоры для своих мыслей. Её разум, смутный и зашедший в тупик, просто позволял его голосу течь сквозь неё.

— Это было прекрасно. И так жалко.

— …

— Я хотел сказать тебе, что я здесь, что ты в безопасности… Я хотел дать тебе это понять. Когда ночь бесконечно преследовала тебя, пока ты наконец не рухнула от страха, я чувствовал яростный гнев.

— …

— И всё же ты не просыпалась от этого сна.

Феб говорил о сне, но в его голосе не было ни тени приказа. И всё же каждое его слово врезалось в её разум как неоспоримый факт. Что она действительно покинула земли Артемиды по своей воле, убегая от страха перед собственными спутницами. Что она действительно осмелилась произнести его имя вслух, умоляя о спасении.

…Правда? Что из этого правда…?

Дафна помнила момент, когда открыла глаза в лесу. Сон Феба не существовал в её памяти ни мгновения. Это была фантастическая, подобная сну история — то, чего она никогда не сделала бы по своей воле, даже если бы это означало смерть. И всё же история Феба была почерпнута не из её сна, а целиком из его собственного видения. Он был богом пророчества; он видел истину даже в ткани сновидений и не был способен говорить ложь. Дафна тоже знала это.

— …Когда я наконец проснулся от этого сна, я не мог даже взглянуть на тот лес. Он скрывал твоё присутствие от меня, сжимаясь, как зверь, боящийся потерять добычу.

— …

— В конце концов, мне пришлось беспомощно блуждать долгое время, как простому смертному. Потому что я знал, что должен быстро взять тебя на руки, быстро принести тебя в это место, где ты будешь в безопасности.

Восприятие всегда было проводником сердца. Дафна была вынуждена верить его правде о том времени, которого не помнила, — даже если то время, как она его помнила, было лишь бесконечным страхом и тревогой.

— Но ты не веришь мне, — пробормотал Феб, его голос был невероятно мягким.

Дафна покачала головой. Вера была не главным; она не колебалась доверять ему.

Он спросил снова, уже увидев беспокойство, копошившееся под её кожей: 

— Тогда в чём проблема?

Вера не имела значения. Если бог говорил, значит, так и было. Логика была проста. Проблема была в том, что Дафна не могла ничего понять. Разрыв между её восприятием и реальностью её сердца. Благородные объятия Феба, державшего её сейчас. Нежные, фамильярные ласки бога — словно он утешал давнюю возлюбленную…

— Если тебя это тревожит, это не имеет значения.

— …

— Ты прекрасна, как всегда. У нас осталось только время.

Если бы невозможное случилось — если бы он влюбился в неё за одну ночь, как во внезапном, ослепительном сне, — она не была бы так ошеломлена. Но они уже были связаны годами.

Такие жесты, как поглаживание по голове или лёгкое прикосновение поцелуя, с самого начала не имели для него значения. Мимолётная нежность, которая так быстро остывала, та, которой она не должна была придавать значения. Она жила в страхе, что он изменит выражение лица и полностью забудет её. Годы бессмысленного времени уже прошли таким образом.

— …Я хочу вернуться. Прямо сейчас.

В конце этих потраченных впустую лет, когда она наконец отказалась от своего сердца и погасила его, она обнаружила, что не может ничего понять и ничего принять. Её разум всё ещё возвращался к одному вопросу: почему она проснулась на его земле и почему вдруг он?

— Чушь.

— Мне всё равно, какое наказание Артемида назначит мне.

Феб замер. Его челюсть на мгновение сжалась, затем лицо исказилось в слабом, неразборчивом выражении.

— Если бы это действительно было так, — сказал он, его слова были мягким упрёком, — ты бы не чувствовала необходимости говорить такие глупости.

Это было выражение, которое можно было принять за нежную улыбку или, возможно, за призрак давней лёгкой усмешки. Он прижался подбородком к макушке её головы и пробормотал: 

— Я не понимаю.

— …

— Ты покинула её по своей воле. И пришла ко мне по своей воле…

— …Я не помню этого.

— Тогда ты должна думать, что это была ошибка. Или, возможно, ты жалеешь об этом.

— Но прошлого не воротишь, — прошептал Феб, снова целуя её в макушку.

Это тоже было так похоже на прежнее его отношение. Так что же на самом деле изменилось?

— Думаешь, я буду стоять в стороне и смотреть, как моя сестра причиняет тебе вред?

— …Конечно. Я верю, что вы не станете вмешиваться, — ответила она.

— …

— Это дело между богинями.

Как бы капризно Феб ни дарил ей своё внимание, как бы ни одаривал её мимолётным мгновением привязанности, между ними всегда существовала одна неизменная истина: Дафна находилась внутри границ владений Артемиды, а Феб всегда, неизбежно, был снаружи. Пока её огромная, удушающая любовь увядала и высыхала, как мёртвое дерево, он время от времени вдыхал в неё жизнь небрежным прикосновением привязанности.

Даже на мгновение, даже слабо, он оживлял эту никчёмную вещь. Так проходили годы — она жила, словно мёртвая, но не до конца. Даже когда она молила о собственной гибели, эта проклятая любовь неизбежно возрождалась и перехватывала дыхание.

Что он делал всё это время? Ничего. Потому что это не имело ценности. Это не было необходимо. Он просто допускал её страдания, как лёгкое развлечение, и даже в моменты, когда желал её больше всего, оставлял её в ловушке её собственной тревоги, словно это был естественный порядок вещей.

— Ты принадлежишь Артемиде. Ты не «собственность», которой я могу обладать.

Собственность. Да, простая собственность. Та, которую он даже не очень желал.

— Твой уход из владений моей сестры теперь нельзя отменить.

— …

— И это больше не дело моей сестры.

Невозможность понять или даже возненавидеть бога проистекала из одного мучительного факта: изменилось только одно. Феб пересёк границу и шагнул вперёд. Словно он жаждал этого момента, ждал его, он схватил её и привлёк в свои объятия, отрицая Артемиду, словно его равнодушие к Дафне исчезло.

Неестественный прилив ненависти скрутил живот Дафны. Вспышка эмоции, которую она не смела показать богу.

В последних остатках разума она знала, что должна вернуться. Она не могла позволить себе показать свою ненависть. Если он внезапно обрёл достаточно милосердия, чтобы беспокоиться о наказании, которое она может понести от Артемиды, она должна была дать ему понять, что такие вещи больше не имеют значения.

— Как ваша власть простирается от места, где восходит солнце, до места, где оно заходит, Феб, вы знаете, что владения Артемиды не ограничиваются этим маленьким клочком земли.

— …

— Где бы я ни была, я принадлежу Артемиде.

— Должен ли я назвать твои действия предательством? — спросил он. Его голос всё ещё звучал обычной нежной мелодией, как напоминание о том, что она совершила измену против богини. Но он знал — он точно знал, как тяжело ляжет на неё это единственное слово.

— Странно. Ты должна знать мою сестру.

— …Если богиня решит наказать меня, я приму любую судьбу, которая падёт на меня.

Это действительно больше не имело значения. Всё, что имело значение, — это сбежать от него, сейчас же.

Моё слово…

Дафна была потрясена этой мыслью, шок, пронзивший её до глубины души. Но дело было не только в этом. Разве это не был тот самый момент, о котором она только мечтала? Что же, во имя небес, случилось с ними? Какая ловушка осмелилась опутать Феба? И что перевернуло её собственное сердце за одну ночь?

— Я знаю, что ты питаешь ко мне неприязнь. Но нет нужды укорачивать свою и без того короткую жизнь.

— …

— И нет нужды притворяться.

Острый, обжигающий край прорезал нежность его тона. Он явно думал, что она играет, с запоздалой попыткой сохранить лицо, притворяясь, что отвергает его.

Должно быть, это забавляет его.

Он видел её горячую, отчаянную привязанность даже с закрытыми глазами. Она с готовностью предала свою собственную госпожу, проделав весь этот путь, отчаянно разыскивая его — не так ли?

То, чего она не могла достичь годами, случилось, пока она даже не могла этого вспомнить, и ирония заставляла Дафну чувствовать себя нелепо. И теперь этот приём, это удовольствие, которое бог получал от неё, было последним, чего она хотела.

— Осмелилась бы я солгать богу?

— Ты годами притворялась верной и целомудренной девой перед своей бывшей госпожой, всё это время питая вожделение к её брату.

— …

— Так неужели маленькая ложь мне была бы таким уж великим делом?

— Неправильно называть её «бывшей госпожой», — отрицала Дафна, сосредотачиваясь на одном слове, словно нежные насмешки ничего для неё не значили.

Нежное выражение лица Феба слегка напряглось.

— Пока над головой всходит и заходит луна, и пока я дышу, Артемида всегда будет моей…

— Довольно, Дафна.

— …

— По крайней мере, не заставляй меня ревновать к моей сестре.

Улыбка исчезла. По иронии судьбы, именно эта единственная фраза наконец вывела его из равновесия.

— Мы уже потратили впустую много времени, — сказал он, кривя губы, словно терпел эту утрату годами.

Потратил впустую много времени? Он? Для чего?

Рот Дафны открывался и закрывался, не издавая звука. Они уже были в спальне. И память хлынула потоком: тот день, сплетённые обнажённые тела, прерывистое дыхание, прекрасная, огненно-рыжая нимфа, раскинувшаяся на постели Феба.

— …Разве вы не хотели меня?

— Дафна.

— Разве я не была недостойна быть приведённой в вашу постель? Почему же сейчас вы…

— Дафна.

— Вы попались в злую ловушку богини ночи! А не я!

То, что она выкрикнула, было обращено к богу, которого богиня ночи никогда не могла коснуться; это было ничем не лучше, чем крик «Ты безумен». Её нервы, подавляемые и переполненные до сих пор, начали яростно рваться.

Дафна оттолкнула его, отчаянно, её лицо исказилось внезапным ужасом. Но Феб с его божественной силой не сдвинулся бы с места от простой нимфы. Он прошептал, низко и успокаивающе, над её головой, словно успокаивая испуганное существо. Его шаги пронесли их мимо огромной кровати, словно по облаку, направляясь прямо к балкону.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— «Мы» все подвластны ночи.

Феб даровал Дафне лёгкое прощение, опуская её на небольшом расстоянии от перил балкона. Вся его территория простиралась перед ней, видимая до самого горизонта. Вид ошеломлял. Но какое значение могло иметь для неё одно из его бесчисленных чудес сейчас? Она отвернулась от него, её шаги были неуверенными. Это был инстинкт бегства, но его крепкие руки обхватили её талию, делая попытку совершенно тщетной.

— Но скоро наступит моё время, Дафна.

— …

— Верни мне то, что ты отдала богине ночи.

Феб позволил низкому, влажному звуку своего голоса омыть её. Словно под заклинанием, сила снова утекала из её пальцев. Его губы, готовые, казалось, спорить с ней до потери рассудка, прижались к её уху, покусывая и дразня мочку. Его руки, всё ещё обнимавшие её за плечи и талию, притягивали её тело глубже в его объятия.

— Если ты сделаешь это, я заплачу цену, очень, очень дорогую. Настолько дорогую, что твоя тягостная неприязнь будет не идти ни в какое сравнение.

— …

— Так что никто не сможет завидовать тебе. Даже я сам.

Рука, обнимавшая её за плечо, скользнула вверх, чтобы приподнять подбородок Дафны, заставляя её взгляд встретиться с бескрайним простором его владений.

Грань между сном и реальностью казалась такой же размытой, как туманная граница между небом и землёй. Было бы лучше, если бы это был сон, — подумала она. Если это не сон, так не должно быть. Возможно, с самого начала, с первого мгновения, когда она ступила в тот лес, она попала в ужасную иллюзию.

— Ты будешь сидеть по левую руку от меня и править всем этим. Ты станешь королевой Тенедоса.

Бедная, страдающая Дафна, сведённая с ума собственной тоской. Ты видишь жалкий, одинокий и самонадеянный сон.

Она позволила клятве Феба омыть её, как иллюзию. Его клятва ничем не отличалась от пророчества, которому суждено было сбыться. Но всё это был сон. Это должно было быть сном.

Так что это никогда не сбудется.

Ты был иллюзией. Твоё тяжёлое обещание, твоя долгая прихоть — оставить сестру ради меня — всё это было иллюзией.

— Дафна.

— …

— Моя прекрасная королева.

Даже этот голос, которого она желала больше всего на свете, был иллюзией. Дафна позволила его рукам, рукам, шептавшим обещания, подобные сну, снять с неё хитон.

Нервы, возбуждённые её сопротивлением, утихли, и она не могла взволновать успокоившиеся воды снова. Но под поверхностью ужас, отказывавшийся умереть, иногда судорожно вздрагивал, как извивающийся червь.

Если момент, который она не могла даже вообразить в своих снах, наконец явился как сон, откуда взялся этот ужас?

Потому что она знала, что всё это лишь иллюзия? Или это было презрение к себе за глупое, полное надежд сердце, которое она не могла отпустить?

Или, возможно, нет…

Звук падающей ткани прервал её мысли. Её хитон, короткий и удобный для охоты, как у нимф Артемиды, был сброшен в одно мгновение. Его губы, шептавшие, что эта реальность несравнима с её глупыми фантазиями, проложили обжигающую дорожку по её шее. Его слова звучали как слова человека, который бесчисленное множество раз фантазировал о её обнажённом теле.

Она подняла взгляд к далёкому, светлеющему небу, охваченная тоской, от которой хотелось смеяться. Рассвет угасал. На стыке его земли и неба покрывало Эос окончательно растворилось.

— Посмотри на меня, Дафна.

Рука Феба уже повернула её лицо к нему, и их губы встретились — нежное прикосновение, ставшее одновременным столкновением. Он легко раздвинул её губы, впуская поток горячего воздуха.

Обжигающий укол возбуждения пронзил её онемевшие кончики пальцев. Это было ощущение возвращения мёртвого к жизни.

Язык Феба скользнул внутрь, сплетаясь с её языком, вытягивая наружу тайную, глубоко скрытую часть её. Резкие вздохи Дафны смешивались с его слюной, создавая влажный, сырой звук. Даже как сон, этот звук был слишком живым, слишком жестоко реальным — она не смогла бы вынести, если бы проснулась снова. Она не смела встретиться с ним взглядом, закрывая свои глаза.

Она не хотела помнить.

Такой отвратительно жалкий сон. Но когда её зрение было заблокировано, другие чувства обострились до невозможности. Теперь даже краткая, маленькая пустота, когда их губы разъединялись, доносилась до её ушей как отчётливый звук.

Это было не так, как прежде, когда она просто хватала ртом воздух, совершенно не осознавая потока, который уносил её.

Куда бы ни скользили его руки, её нервы вспыхивали внезапной, дикой чувствительностью. Большая рука, приподнявшая её подбородок, опустилась теперь, чтобы обхватить её тонкую талию; та, что уже была там, скользнула вверх, накрывая её грудь. Тело Дафны слегка, непроизвольно вздрогнуло. Затем прикосновение, которое парило у её соска, казалось, нашло цель, сжимая его, словно ждало этого всё время.

— …М-м-м…

Среди их смешанных дыханий наконец вырвался отчаянный звук. Он, казалось, слегка улыбнулся этому звуку.

Дафна попыталась оттолкнуть его, между бровями пролегла безумная складка, но протест привёл лишь к тому, что рука на её груди стала более настойчивой. Изящные пальцы бога нежно мяли мягкую плоть, надавливая на уже затвердевший сосок.

— Ха-а…

Её дыхание превратилось в серию рваных вздохов, сдавленных подавленными стонами, пока его губы наконец не оторвались от её губ. Сквозь едва приоткрытое, затуманенное зрение она увидела голубые глаза Феба — сокрушительную, полную оценку её обнажённого тела. Испуганная, Дафна попыталась закрыть глаза и съёжиться. Но большая рука, поддерживающая её спину, не оставляла между ними пространства, делая её попытку бегства тщетной.

— Твоё лицо уже в беспорядке. Как жалко, — прошептал он, хотя в его выражении не было и тени жалости.

В его глазах мелькал нехарактерный хищный огонёк, как у зверя, наконец загнавшего добычу. Её дыхание перехватило, собственный голос звучал чуждо, когда стон влился в его рот, когда он укусил её за губы, а затем проглотил звук целиком.

Её грудь болезненно сжалась в его хватке. Феб играл с её соском, выскользнувшим из его пальцев, медленной, просчитанной пыткой. Дафна безумно твердила себе, что такое желание, достойное божественного наказания, не может принадлежать ей. Но если не ей, то кто был виноват? Феб, который так произвольно явился в её сне?

— Ты хорошо пахнешь, — пробормотал Феб, его губы выжигали обжигающую линию на шее Дафны. Ладонь, поддерживающая её спину, медленно скользнула ниже, сжимая её обнажённые ягодицы, притягивая её к себе.

Большая рука полностью сомкнулась на одной стороне, раздвигая ягодицы, и его кончики пальцев откровенно очертили место, которое она никогда не осмеливалась даже представить. Дафна вздрогнула от изумления, и он издал низкий, удовлетворённый смешок.

— …Ххк…

Феб оставил крошечные, преднамеренные следы зубов на мягкой плоти, тянущейся от её шеи до ключиц, затем, без предупреждения, опустил рот к кончику её груди. Почти одновременно его пальцы, обхватывавшие её ягодицы и ласкавшие ложбинку, скользнули вниз, к её лону.

— Ах…!

Её влажный, скользкий вход раздвинулся, и пальцы Феба проникли внутрь. Перед её глазами бог, явившийся как сильный, могущественный мужчина, бесстыдно сосал её грудь, как ребёнок, в то время как сзади его большая рука безжалостно блуждала в её глубине, мучая её до предела. Дафна разрыдалась.

— Ты так красиво плакала своим ртом…

— Х-х, ах… А-ах…!

— Сделай ещё более красивые звуки своим нижним ртом.

— Феб… Феб… Ах…!

— С таким похотливым телом ты дала обет девственности моей сестре.

Даже его насмешки были нежными, а его нежность была похотливой. Феб раздвинул пальцы, расширяя её отверстие, и грубо ввёл второй палец внутрь.

Ощущение было ошеломляющим, но она была настолько влажной, что смазка переполняла, позволяя ему скользнуть глубоко без особого сопротивления.

С каждым толчком и вращением внутри раздавался влажный, хлюпающий звук, беззастенчиво разносившийся по широкому балкону. Он облизывал слёзы, стекающие с её лица.

Дафна пыталась ухватиться за угасающий разум, но удовольствие накатывало на неё неумолимыми волнами, смывая его без следа.

Её стройное, дрожащее тело больше не поддерживалось собственной силой, но, казалось, отчаянно цеплялось за него. Её руки и ноги обмякли. Когда она уже готова была рухнуть, он поднял её и усадил на широкие перила.

Прежде чем она успела осознать это движение, её ноги, сжатые в стыде, были мягко раздвинуты. Достаточно, чтобы он мог встать между ними.

Феб укусил её за ухо и прошептал: 

— Раздвинь ноги для меня, Дафна.

Влажная рука, блуждающая в её глубине, переместилась на её нижнюю часть живота, оставляя за собой влажную дорожку.

Иногда мимолётные ощущения казались невыносимо реальными, физическими. Прикосновение его руки к её нижней части живота, затем спускающейся, чтобы сжать её вьющиеся лобковые волосы. Странная влажность на её животе. Его приказы, заставляющие её сомневаться в собственных ушах. И всё же это был сон, который не хотел заканчиваться, путешествие без различимого пункта назначения.

Дафна желала только одного — проснуться от этого сна, открыть глаза и сбежать из этого кошмара — прежде чем её порочное желание совершит непростительный грех даже во сне, прежде чем она сама станет совершенно отчаянной.

Если бы я могла упасть назад отсюда, принесла бы мне смерть пробуждение от этого сна?

Её мысли неслись безгранично. Но словно читая её мысли, его твёрдая рука обхватила её ягодицы, безжалостно прижимая к перилам.

— Это не твой сон.

Неподвижная, она раздвинула ноги шире, когда он наклонился. Он тяжело дышал, покусывая мягкую плоть под её ухом.

— …Хаа…!

Сзади его рука сжимала и раздвигала её ягодицы; спереди его пальцы раздвигали её половые губы и погружались внутрь, смешиваясь с потоком смазки и растирая её клитор. Острое возбуждение поглотило её целиком, с головы до пят.

Его голос, всё ещё нежный, касался её кожи, влажной от его слюны. 

— Уже близится утро, и так ждать до ночи будет невыносимо долго.

— Прошу… Ах…!

— Это не для меня, так что раздвинь ноги.

Словно во лжи, он опустился перед ней на колени. Забыв о своём собственном положении, обнажённая на широких перилах с полураздвинутыми ногами, Дафна смотрела на него неверящими глазами, когда он взял обе её лодыжки.

Её тонкие лодыжки, свисавшие ниже перил, были подняты и поставлены на них, широко раздвигая её ноги. Её раскрасневшееся лоно было полностью открыто перед его глазами. Его взгляд уже был устремлён на внутреннюю часть её раздвинутых половых губ, словно он собирался поглотить их.

Дафна безумно покачала головой. 

— Ты знаешь это?

— Прошу, Феб…

— Твой нижний рот ведёт себя похотливо, даже когда его не трогают.

— Н-не смотрите на меня так… Х-ха… Прошу…

Её внутренности сжались неконтролируемо, и её лоно раздвинулось, как влажный рот, извергая жидкость прямо перед его глазами. Совершенная, но в то же время какая-то искажённая улыбка появилась на лице Феба.

— Ты, должно быть, ласкала себя раньше.

— Нет, нет…

— Ты уже знаешь, как плакать, даже когда это место не стимулируют. Не так ли?

— Ах, м-м-м…

Его дыхание, горячее и тяжёлое, приблизилось к её влажному лону. Он протянул руку, раздвигая трепещущие складки, и опустил голову. Дафна, сдерживавшая слёзы, наконец дала им волю. Разворачивалась сцена, которую она никогда не знала в своей жизни.

— …Х-х, м-м… Х-х…

Звуки были куда более откровенными, чем любой поцелуй. Дафна попыталась оттолкнуть его голову, но её шаткое равновесие — только пятки и ягодицы едва касались перил — заставляло её лишь сильнее прижиматься к нему. Его волосы, яркие, как чистый свет, щекотали между её влажных ног. Его губы, настойчиво кусавшие и сосавшие её клитор, двинулись ниже, проталкивая язык глубоко в её лоно.

— Х-а-а…!

И вот так, жалкое, унизительное удовольствие накрыло её, как приливная волна. Дафна дрожала и плакала, даже не осознавая, что бурное освобождение было оргазмом. Её залитое слезами, раскрасневшееся лицо слабо дышало.

Он слизал обильную влагу без колебаний, глядя на искажённое лицо Дафны. Он причмокнул губами с глубоким удовлетворением, выглядя меньше похожим на бога разума и больше — на божество чистого, необузданного удовольствия. Он поднялся, скривил губы в порочной улыбке и поглотил её рот целиком.

Как мог ложный бог во сне понять чувство подчинения простой пустой похоти?

Как мог настоящий бог знать то ужасное состояние, в котором оказалась Дафна из-за него?

Не имело значения, был ли это сон. Не имело значения, было ли тело, испытывавшее удовольствие, иллюзией. Дафна поняла, что никогда не сможет снова искать прощения Артемиды.

— Отдыхай спокойно до заката.

Прежде чем она осознала это, её тело было уложено на его постель, и короткий поцелуй отправил её в глубокий сон. Она погрузилась в него, словно в напоминание о том, что всё это было не сном, а её жестокой новой реальностью.