Контент удален!

Марк ответил на первый же звонок — этот вызов вырвал его из сна.

— Доброе утро, — произнес голос на том конце провода. Он показался Марку смутно знакомым: ровный, лишенный какого-либо акцента, отточенный. — Это Артур Макфадден. Мы виделись вчера на радиостанции, но нас не представили друг другу.

Марк, который по утрам, до первой чашки кофе, соображал туго, пробормотал что-то невнятное и совсем не приветливое.

— Если у вас есть время, я хотел бы с вами поговорить.

— Когда?

— Я сейчас внизу.

— Здесь? В мотеле?

— Я хожу на утреннюю мессу. Церковь Святого Андрея всего в квартале отсюда, так что…

— Мне нужно несколько минут, — сказал Марк.

— Хорошо. Я буду во внутреннем дворике.

Марк натянул ту же одежду, что и вчера, напомнив себе, что еще нужно заехать в «Уол-Март».

Когда Марк подошел к столику в тени выцветшего зонтика, Артур Макфадден встал и протянул руку. Марк прищурился: солнце отражалось от небольшого бассейна, слепя глаза.

— Прошу прощения, что врываюсь в ваш день в такой ранний час, — сказал он, как только Марк сел. — Кофе будете? — Артур указал на кофейник.

— Спасибо.

Наливая кофе в чашку, Артур добавил:

— Боюсь, вчера, когда вы пришли в кабинет Кайла, я мог показаться резким.

Марк сделал глоток, но ничего не ответил.

— Полагаю, отчасти это было вызвано удивлением. Вы совсем не из тех, кого Кайл обычно принимает.

— А кто же это, по-вашему?

— Престарелые хиппи. Странные музыканты с зелеными волосами и грязью под ногтями. Торговцы наркотиками. Всякий сброд, надеющийся сорвать куш. — Артур скривил губы в подобии улыбки. — Если выражаться принятым здесь жаргоном.

Он глубоко вдохнул, на мгновение задержал дыхание, а затем произнес:

— Итак. Какое у вас сложилось впечатление о моем пасынке?

— Ну…

— Полагаю, мне не нужно говорить вам, что он человек с непростой судьбой.

— Я общался с ним недостаточно долго, чтобы делать подобные выводы.

— Но вы же должны признать, что он едва ли способен контролировать свои эмоции.

— Не совсем понимаю, к чему вы клоните.

— Перейду сразу к делу, — сказал он, туша сигару в пепельнице. — Что вас связывает с Кайлом?

Марк догадался, что тон Артура — требовательный, высокомерный и властный, делает его пасынка легкой, уязвимой мишенью.

— Это, по сути, частное дело.

— Я так и думал, что вы это скажете. При других обстоятельствах я, возможно, согласился бы. Но в случае с Кайлом его дела — это и мои дела.

— Вот как? Это почему же?

— Кайл — человек нестабильный. Страдает маниакально-депрессивным психозом. Алкоголик, наркоман, еще лет с шестнадцати-семнадцати. Постоянно то в реабилитационных центрах, то в тюрьме. Десятки тысяч долларов пущены на ветер, но…

Марку почти почудилось, что в глазах Артура замелькали значки доллара.

— В 1980 году суд назначил меня его законным опекуном — это было решение его матери, а не мое. Из-за ее выбора я несу ответственность за Кайла. Надеюсь, это объясняет мой интерес к вашим с ним делам.

Марк налил себе еще кофе не столько ради кофеина, сколько для того, чтобы выиграть время и решить, как вести себя дальше.

— Я адвокат, занимаюсь урегулированием наследственного дела, согласно которому один объект недвижимости переходит…

— Нет, сэр. Это не так. Вы здесь либо потому, что вы самозванец, либо потому, что сами искренне верите, будто вы — Ник Харджо.

— Не скажете, от кого вы это услышали?

— Об этом уже весь город судачит. В Де-Клере ничто долго не остается тайной.

— Похоже, что так.

— Но сегодня утром я пришел к вам вовсе не для того, чтобы выяснить, кто вы такой.

— Нет?

— Нет.

— Тогда зачем вы здесь?

— Кайл сказал, что вы расспрашивали его о Гейлин. Хочу знать почему?

— Я подумал, вдруг он знает, кто отец ее ребенка.

— Он ведь сказал, что не знает, верно?

— Он говорил о ней с большим чувством, но утверждал, что их отношения были платоническими.

— Ну, Кайл не слишком хорошо помнит прошлое.

— В каком смысле?

— Наркотики дали ему уникальную способность переписывать историю, и в этой версии Гейлин превратилась в святую. Наверное, он даже убедил себя, что ее ребенок был зачат непорочно.

— То есть вы хотите сказать, что они были любовниками?

— Откуда мне знать? Но, судя по всему, у нее было гораздо больше общего с Марией Магдалиной, чем с Девой Марией.

— Вы хорошо знали Гейлин?

— Нет, не особо. Я взял ее на работу на станцию, когда она училась в выпускном классе, но это была моя ошибка.

— Почему?

— Гейлин была ленива. Совершенно без амбиций. Да и умом не блистала.

— Странно. Больше никто из тех, с кем я беседовал, не отзывался о ней подобным образом.

— Значит, она у них не работала. Но должен признать: она была хитра и красива. А такое сочетание делает мужчин вроде Кайла легкой добычей. У Кайла были деньги. Поэтому, когда я узнал, что у них с Гейлин завязались отношения, мне пришлось ее уволить.

— Но они продолжали видеться.

— К сожалению.

— Если Кайл — отец…

— Он же сказал вам, что это не так.

— И все же… — Кайл очень расстроен. Вчера, после того как вы ушли из участка, он был совершенно невменяем, а к концу дня стал совсем неуправляемым.

— Мне жаль это слышать. Может, если я поговорю с ним еще раз, получится…

— Боюсь, это невозможно.

— Почему?

— Поздно вечером я отправил Кайла в специализированное учреждение. Посетителей он не принимает. И звонки — тоже. — Артур посмотрел на часы и отодвинулся от стола. — Что ж, я отнял у вас достаточно времени.

— Я никуда не спешу.

— А я спешу. Скоро начинается месса.

— Прежде чем вы уйдете, позвольте задать один вопрос.

— У меня нет для вас ответов. Как, впрочем, и у Кайла.

Марк смотрел вслед уходящему Артуру: плечи того были ссутулены, словно он пробивался сквозь сильный встречный ветер, а на спине лежал тяжелый, едва удерживаемый груз.

Следуя указаниям Хэпа, Марк повернул направо на первой же дороге за однополосным мостом, а у красного почтового ящика свернул налево, на гравийную подъездную аллею, обсаженную голубыми елями и магнолиями. Дорога вела на вершину холма и заканчивалась у двухэтажного бревенчатого дома с широкой верандой, опоясывающей здание.

Когда Марк выходил из машины, из дома вышел Хэп и спустился по ступеням веранды, чтобы встретить его.

— Прошу прощения, что опоздал, — сказал Марк.

— У нас здесь нет строгого расписания, особенно по воскресеньям. Я и сам сегодня подольше поспал.

— Я тоже планировал поспать, но с самого утра ко мне заглянул Артур Макфадден.

— По какому поводу?

— Кайл Линдер. Вчера я с ним беседовал, а вчера вечером Макфадден отправил его в реабилитационный центр.

— Думаете, есть какая-то связь?

— Макфадден, похоже, так считает.

— По вашему тону не скажешь, что вы в этом уверены.

— Кайл действительно выглядел взволнованным, но, по-моему, для него это обычное состояние. Он человек довольно напряженный.

— У него с детства всё идёт наперекосяк: мотается из одного приюта в другой.

— Да, мне так и сказали. Но, похоже, Макфадден намерен держать меня подальше от Кайла.

— Интересно, почему?

В этот момент в дверях появился высокий, угловатый мужчина.

— Марк, знакомься, это мой напарник, Мэтью Дональдсон.

— Привет, — Мэтью открыто улыбнулся и протянул руку, пожал он её так крепко, что, казалось, мог бы что-нибудь сломать. — Надеюсь, ты голоден? Я как раз готовлю поздний завтрак.

— Конечно.

— Отлично. Дай мне ещё пару минут.

Когда Мэтью вернулся в дом, Марк спросил:

— Он знает обо мне?

— Знает, что ты клиент из другого города. И всё.

Марк кивнул, но как-то рассеянно, его взгляд был прикован к ястребу, кружившему высоко в небе.

— Ну, как ты, Марк?

— Да вроде лучше, чем вчера.

— Не уверен?

— День только начался. Ещё полно времени, чтобы твой шериф успел упечь меня обратно в тюрьму… или снова вломиться в мой номер.

— Знаешь, сомневаюсь, что за этой выходкой стоит О-Бой.

Марк озадаченно посмотрел на него.

— Если бы ему понадобилась копия твоего свидетельства о рождении, — сказал Хэп, — он мог бы просто получить её в архиве. Зачем ему красть её у тебя? Нет, не думаю, что О-Бой тут замешан.

— Тогда кто? Кому ещё понадобилось моё чёртово свидетельство о рождении? Тив? Айви? Амаксу Доусону? Нет, вряд ли…

— Амаксу? Какого чёрта, откуда он узнал?

— Ему позвонил приятель из офиса шерифа.

Хэп покачал головой:

— Амакс годами пытался обелить имя Джо, но всё без толку.

— Похоже, он считает, что я — доказательство невиновности его отца.

— Ты — доказательство того, что Джо не был детоубийцей. А вот доказать, что он не убивал Гейлин — это уже совсем другое дело. Спустя столько лет он…

Они подняли глаза, когда Мэтью постучал в окно и жестом пригласил их войти. Когда они направились к двери, Хэп сказал:

— Слушай, мне стоило сказать об этом раньше…

— О чем?

— Э-э… Мэтью готовит… ну, скажем так, необычно.

— Значит, это своего рода гастрономическое приключение?

— Да, можно и так сказать.

Первый этаж дома — просторный, открытый, с огромным камином из дикого камня — был обставлен потертыми кожаными диванами и массивными дубовыми столами; стены украшали крупные полотна в стиле вестерн. Сводчатый потолок пересекали деревянные балки, а пол был устлан коврами навахо.

— Отличное место, — заметил Марк.

— Спасибо. Нам здесь нравится.

На кухне, наполненной ароматом тыквы, было светло; стены были увешаны шкафчиками из сосны с сучками. В центре комнаты стоял стол, сервированный на двоих.

— Вы уверены, что рассчитывали на мое присутствие? — спросил Марк.

— Конечно, — ответил Мэтью. — Я каждое воскресенье ношу обед на пожарную станцию. Поем там.

— Мэтью — пожарный на пенсии, — пояснил Хэп, — но проводит там времени даже больше, чем когда получал за это зарплату.

— Слышал, пожарные — отличные повара, — сказал Марк, отчего Хэп лишь закатил глаза.

— Мы неплохи, — отозвался Мэтью. Он разлил по тарелкам жидкое оранжевое варево, в котором плавали кусочки чего-то серого и скользкого. — Тыквенный биск с кальмарами. Приятного аппетита.

Пытаясь скрыть нежелание пробовать это блюдо, Марк зачерпнул ложку супа и поднес ее ко рту, ощутив неприятный запах уксуса. Но поскольку и Хэп, и Мэтью пристально наблюдали за ним, выхода у него не было. Первая же ложка биска оказалась настолько горькой, что у Марка выступили слезы на глазах. В супе плавали два куска кальмара — они не поддавались жеванию, разбухая и превращаясь в резиновые комки, так что их пришлось проглотить целиком.

— Ну как? — спросил Мэтью.

Марк выдавил из себя слабую улыбку:

— Никогда ничего подобного не пробовал.

— Еще бы, это мой авторский рецепт.

— Что ж, изобретательности тебе не занимать.

— Я же говорил, — вставил Хэп, — еда от Мэтью — это всегда настоящее приключение.

Мэтью просиял:

— Я еще приготовил салат из шпината с йогуртовой заправкой, холодный рыбный мусс и суфле из лимской фасоли.

— Звучит замечательно, Мэтью, — сказал Хэп, — но тебе пора на участок. Ребята там, небось, уже проголодались.

— Точно. — Мэтью подхватил несколько пакетов с продуктами и направился к задней двери. — Ой, чуть не забыл! В холодильнике еще чизкейк на майонезе.

— Иди-иди, я сам с ним разберусь.

— Хорошо. Приятного аппетита, джентльмены!

Хэп подошел к кухонному окну и смотрел, пока пикап Мэтью не отъехал. Вернувшись к столу, он взял тарелки с супом и вывалил их содержимое в измельчитель отходов.

— Пойдем ко мне в кабинет, Марк. Если, конечно, ты не успел загореться желанием отведать суфле из лимской фасоли.

— Пожалуй, я откажусь от этого удовольствия.

Марк последовал за Хэпом в дальнюю часть дома, в небольшую комнату, уютно заваленную юридическими справочниками, папками с документами, журналами и газетами.

— Присаживайся, — сказал Хэп, убирая стопку юридических журналов с потертого кресла с «ушами». Затем он открыл незапертый стенной сейф, достал бумажный пакет и — сияя, как ребенок, хвастающийся добычей после Хэллоуина, — вывалил содержимое на стол. Шоколадные батончики, арахис, пирожные «Твинки», крендельки, печенье, «Поп-тартс» и чипсы.

— Завтрак подан. — Спасибо, но…

— Погоди! — Хэп наклонился к стоявшему за его столом мини-холодильнику, достал две бутылки, открыл их и одну протянул Марку.

— Что это?

— Только не говори, что ты никогда не пробовал «Шоколадного солдатика».

— Боюсь, что так.

— О, тебя ждет настоящее удовольствие!

Хэп вскрыл упаковку пирожных «Твинки» и протянул одно Марку. Тот уставился на угощение с таким видом, словно собирался откусить кусок от личинки, начиненной кремом.

— А это… что?

— «Твинки»! Хочешь сказать, тебе двадцать семь или двадцать восемь лет, а ты никогда…

— У нас дома не было никакой вредной еды.

— Вредной еды? — Хэп нахмурился. — Ну вот, обидел меня.

Марк замялся.

— Поверь мне. Это поможет перебить вкус того супа-пюре из тыквы и кальмаров.

— Ладно. — Марк откусил кусочек «Твинки» и запил его шоколадным напитком.

— Ну как?

— Очень вкусно.

— Видишь? Адвокаты никогда не лгут, — сказал Хэп, разворачивая плитку шоколада. — Что ж, давай подумаем, с чего начать. — Он взял блокнот для записей и ручку. — Ты нашел это свидетельство о рождении уже после смерти отца. Верно?

— Да.

— И до этого момента ты даже не подозревал, что тебя усыновили?

— Совершенно. Имя в свидетельстве мне ни о чем не говорило, но дата рождения — точно такая же, как у меня, вряд ли могла быть простым совпадением. А когда я увидел постановление об усыновлении, то, конечно, всё понял.

— У тебя есть это постановление? — В голосе Хэпа чувствовалось явное воодушевление.

— Нет. Оно было прикреплено к свидетельству о рождении. Тот, кто забрал документ, прихватил и его.

— А копию ты сделал? Перед тем как уехать из Калифорнии?

— Нет, но было ещё заявление от адвоката, датированное 2 февраля 1972 года. Оно касалось усыновления мальчика по имени Никодимус Джек Харджо. Адвокатом был Дж. У. Даунинг; его услуги стоили двадцать тысяч долларов.

Хэп присвистнул сквозь зубы.

— По тем временам — огромные деньги. Пытался связаться с этим Даунингом?

— Он вышел на пенсию в восемьдесят третьем, а в восемьдесят пятом умер. К тому же его офис находился в здании, которое снесли в девяносто втором. Теперь там автостоянка.

— Ну, кое-какую работу ты проделал.

— Только толку от этого мало.

— Хочешь, я копну глубже? Посмотрю, что удастся выяснить?

— В каком смысле?

— Послушай, Марк, у нас тут полно белых пятен. Например, кто перевез ребенка из Оклахомы в Калифорнию? Мужчина? Женщина? Сам убийца? А та пара, что усыновила тебя через этого адвоката, Даунинга? Что они знали? Может, они были…

— Послушай, Хэп, если ты намекаешь, что мои отец и мать как-то причастны к убийству Гейлин Харджо или…

— Эй-эй, я ни на что не намекаю. Просто задаю вопросы. Те самые вопросы, которые, подозреваю, ты и сам себе задаешь.

— Мои родители не были идеальными, но они были порядочными, честными…

— Только недостаточно честными, чтобы рассказать тебе, кто ты такой на самом деле.

Между мужчинами повисла тяжелая тишина — до тех пор, пока на столе у Хэпа не зазвонил телефон.

— Прости, Марк. Это, должно быть, Марта Бернард. Она будет звонить, пока я не отвечу.

— Ничего страшного.

— Привет, мам, — сказал Хэп в трубку. — Нет, Джолли Стрэндж не крал твою лопату. Я сам ее вчера брал, когда ты просила пересадить…

Марк вышел из кабинета Хэпа, прошел по коридору и остановился перед картиной, которую раньше не замечал.

Художник писал маслом — два лица индейской женщины… одно — молодое, с волосами черными, как эбеновое дерево, темными, дерзкими глазами и плотно сжатыми губами, выражающими сухую решимость. На второй картине — та же женщина, но уже постаревшая: волосы поседели, а лицо изрезано сетью морщин. Однако решительный изгиб челюсти, гордо поднятая голова и взгляд, в котором читались упорство и готовность дать отпор, выдавали несгибаемый дух, не сломленный годами.

Марк был настолько потрясен картиной, что даже не заметил, как за его спиной оказался Хэп.

— Ну, что скажешь? — спросил Хэп.

— Сильная работа. — Марк попытался найти подпись автора, но вместо нее обнаружил крошечного паучка с человеческим лицом — женским. — Кто это написал?

— Гейлин.

У Марка по спине пробежал холодок, а на руках выступили «мурашки».

— Когда она это написала? — спросил он, не в силах оторвать взгляд от полотна.

— Кажется, в выпускном классе. Да, она подарила мне эту картину как раз перед окончанием школы.

— Значит, вы хорошо ее знали?

— Я видел, как она росла. Ее мать, Энид, много лет проработала у меня в банке. Семья жила далеко за городом, вдали от маршрута школьного автобуса, поэтому Гейлин каждое утро приезжала вместе с Энид, а после уроков приходила в банк и ждала, пока мама закончит работу. Так что я видел Гейлин пять дней в неделю,с тех пор, как она пошла в детский сад, и до того дня, когда ей исполнилось шестнадцать и она получила водительские права.

— Расскажите о ней.

— Знаете, она была тихой, очень застенчивой девочкой. Обычно сидела на скамейке в холле, прямо напротив моего кабинета.

— Однажды, кажется, она училась в третьем или четвертом классе, я взял со стола книгу об искусстве, которую как раз заказал, вынес ей и спросил, не хочет ли она посмотреть. Она согласилась, но без особого энтузиазма, думаю, просто из вежливости. А потом случилось нечто поразительное. Эта книга ее буквально захватила. Она влюбилась в нее всей душой. Несколько недель подряд она каждый день приходила ко мне в кабинет, останавливалась в дверях и ждала, когда я предложу ей ту самую книгу. Знаешь, чем она занималась каждый день по два часа? Перерисовывала иллюстрации из этой книги. У нее был альбом, заполненный копиями работ Пикассо, Сезанна, де Кунинга. Я стал приносить в банк еще больше книг об искусстве, разрешал ей забирать их домой, дарил новые на день рождения. Когда она училась в средней школе, их класс поехал на экскурсию в музей Гилкриза в Талсе — там проходила выставка искусства коренных народов Северной Америки. И это стало для нее поворотным моментом. Она загорелась. Была полна решимости стать художницей. И стала бы, если бы только…

Хэп не закончил фразу. Но этого и не требовалось. Марк прекрасно знал, что должно было прозвучать дальше, знал, как заканчивается эта история.

— А что означает паук там, в углу? — спросил Марк.

— «Женщина-паук» — это был ее фирменный знак, она ставила его на всех своих работах.

— Знаешь почему?

— Что-то связанное с преданиями чероки.

— А в чем тут связь?

— Разве ты не знал? Гейлин была из племени чероки.

 

 

14 сентября 1967 г.

Дорогой дневник!

Представляешь? Меня взяли в баскетбольную команду! Тренер сказал: если буду усердно тренироваться, может, даже выпустят на площадку. Очень на это надеюсь. А то если придется весь сезон просидеть на скамейке запасных, наблюдая, как Дэнни пялится на Бекки, — это будет ну очень долгий сезон.

Спросила папу, можно ли мне пойти в пятницу вечером на общешкольные танцы. Знала, что он откажет, но попытка не пытка. Он говорит, что мне нельзя ни танцевать, ни встречаться с парнями, пока не исполнится шестнадцать, а еще он против того, чтобы я водилась с белыми ребятами.

Кстати, о ребятах: в этом году к нам в класс пришел новенький — чероки. Его зовут Оскар Хорсчиф, и из-за такой фамилии ему уже пришлось подраться. Понимаю, что выбора фамилии у его семьи, скорее всего, не было, но зачем было называть его еще и Оскаром? Он застенчивый, но, кажется, неплохой парень. Правда, до Дэнни Питтмана ему далеко — тот куда симпатичнее.

Кажется, крем для груди начал действовать. Пока еще ничего особо не колышется, но бюстгальтер стал тесноват. Совсем чуть-чуть. Позавчера вечером забыла убрать баночку, но, надеюсь, мама ее не заметила. Если бы увидела — точно устроила бы «разговор по душам». Терпеть их не могу: мама говорит всё сама, а я только слушаю.

Женщина-Паук

 

 

17 ноября 1967 г.

Дорогой дневник!

Сегодня в матче против «Спиро» Бекки Аллан набрала пять фолов, и тренер Дугласс выпустил меня на площадку — мы тогда проигрывали девять очков в четвертой четверти. Сначала я ужасно нервничала, особенно когда заметила, что Дэнни смотрит на меня, но потом взяла себя в руки и сосредоточилась на игре. Забросила четыре мяча: три из-под кольца и один со штрафного.

Мы победили со счетом 59:52, но радость была испорчена: в самом конце, сразу после моего удачного броска, какой-то парень на трибунах крикнул:

«Молодец, скво!» Я не позволила себе заплакать — не там, на глазах у всех, но в раздевалке после игры всё же расплакалась. Девчонки по команде обнимали меня, но легче от этого не стало.

Сегодня вечером, когда я вернулась домой, позвонил Оскар Хорсчиф. Он ни словом не обмолвился о том, что произошло, но я знаю: он позвонил, чтобы хоть как-то меня утешить. Он хороший друг.

Женщина-Паук