Контент удален!

Глава 10.

 

Потом я поужинал в мотеле.

— Ага. — О-Бой ухмыльнулся, но в его ухмылке читалось презрение, а не веселье.  — Я слышал, ты не любишь жареного сома.

— Это здесь считается уголовным преступлением?  Или просто административным правонарушением? 

— Я бы сказал, что это недальновидно. 

Телефон на столе зазвонил только один раз, прежде чем О Бой взял трубку и поднес ее к здоровому уху. 

— Дэниелс, — сказал он, хватая ручку и блокнот и отмахиваясь от грязной повязки, которую Марк снял с руки.  Ране, на которую обратил внимание шериф, было уже пять дней, и фиолетовый синяк начал желтеть.  Зубы собаки прокусили кожу в двух местах, но самый глубокий порез, где была содрана плоть, был зашит шестью стежками. Рана заживала, но все еще болела.

— Ладно. Дай знать, когда выяснишь, — сказал О-Бой своему собеседнику. Положив трубку, он снова повернулся к Марку. 

 — И что ты делал после ужина?

— Я пошел в бильярдный зал, но он был закрыт. Я не видел Тив до следующего дня. Тогда она и рассказала мне, что случилось с Гейлин Харджо и ее сыном.

— И это ты. Верно?

— Насколько я знаю.

— И что потом?

— Пошел в редакцию газеты, просмотрел кое-какие микрофильмы, вернулся в мотель.

— Но ты сделал небольшой крюк, не так ли? Где-то по пути заскочил выпить.

— Нет, я...

— У меня есть два свидетеля, которые видели, как ты вчера днем, пошатываясь, шел по Главной улице.

— Меня тошнило.

— Тебе понадобилась помощь, чтобы добраться до своей комнаты.

— Я этого не помню.

— Мне кажется, ты многого не помнишь. Черт возьми, ты, наверное, не помнишь, как пришел ко мне сегодня утром с этой дурацкой историей о том, что ты юрист.

— Если бы я сказал тебе правду, ты бы подумал, что я сошел с ума.

— Хочешь знать, что я думаю? Я думаю, ты приехал в город в четверг вечером, увидел ту старую рекламную листовку в витрине бильярдной, и тебе пришла в голову идея выдать себя за Ника Харджо и...

— Зачем мне это делать?

— Это история, объясняющая, почему ты здесь. Просто совпадение, что кражи со взломом начались в ту же ночь, когда ты приехал в город. Единственная проблема была в том, что тебя укусил сторожевой пес какого-то парня, пока ты...

— Я же говорил...

— Да, да. Кистоун.

— Кеесхонд. Посмотрите на следы зубов. Они совсем не похожи на укус немецкой овчарки. Позвоните в мою клинику в Лос-Анджелесе. Они скажут вам, что я...

— О, я сделаю несколько звонков. Можешь на это рассчитывать. Но пока я этим занимаюсь, давай я найду тебе удобное место, где ты мог бы подождать. Тихое местечко, где ты мог бы немного отдохнуть. Как тебе такая идея?

Когда Марка вели из кабинета О-Боя в тюрьму в задней части здания, он представлял, что будет сидеть в одной камере с пьяницами, наркоманами и, может быть, с парочкой маньяков. Но оказалось, что он был единственным обитателем своей камеры, и это был единственный плюс, который он мог извлечь из своего заключения. Сначала он читал граффити на стенах. Больше всего ему понравилось:

«Не вини Мэрибет за то, что я сделал, это не её вина»

«Фред»

И эта фраза дала волю воображению Марка, который принялся сочинять историю Мэрибет и Фреда. Следующий час Марк ходил взад-вперед от решетки в передней части камеры до бетонной стены без окон в задней части, расстояние до которой, по его расчетам, составляло около четырех метров.

На втором часу он поборол в себе нежелание ложиться на грязный матрас, который, вероятно, кишел всевозможными насекомыми, невидимыми человеческому глазу. Но он решил, что сон — это пока что его единственный шанс сбежать.

Сначала он стряхивал с себя воображаемых насекомых, которые, как ему казалось, поселились у него в волосах, ползали по воротнику рубашки и штанинам. Но когда он услышал храп из соседней камеры, то наконец задремал, убаюканный этим размеренным звуком.

— Эй, приятель. Время вздремнуть закончилось.

Марка разбудил тот самый помощник шерифа, который два часа назад посадил его за решетку.

— Пошли, — нетерпеливо сказал он. — Твой адвокат тебя вытащил.

— У меня нет адвоката.

— Ну, не то, чтобы у тебя был адвокат, но все же.

Марк пошел за помощником шерифа по тому же пути, по которому шел раньше, вышел в коридор и миновал комнату, где его допрашивал шериф, прежде чем отвести в тюрьму. В конце коридора помощник шерифа отпер дверь в узкую комнату, похожую на кабинку банковского кассира, где за компьютером работала женщина в форме. Она встала, когда они вошли, явно ожидая их появления.

— Проходите сюда, — сказала она официальным тоном.

— Забирайте своё имущество. Она высыпала содержимое большого конверта из манильской бумаги на стойку перед собой и стала называть предметы, просовывая их под решётку к Марку.

— Бумажник. Наличные — двести сорок три доллара шестнадцать центов. Ключи от машины. Ключ от мотеля. Золотая цепочка. Кусачки для ногтей. Наручные часы. Пластиковая расчёска. И одна синяя детская пинетка.

После того как Марк подписал документ об освобождении, она протянула ему копию и сказала:

— Хорошего вечера.

В приёмной в передней части здания их ждала Айви с мужчиной, которого Марк видел во время своего первого визита в бильярдный зал.

— Ты в порядке? — спросила Айви, как только Марк переступил порог.

— Да.

— Это Хэп Дюшан, — сказала она. — Надеюсь, ты не против, что я его позвала, но я подумала, что тебе нужен адвокат.

Хэп протянул руку.

— Ник? Или Марк?

— Марк, пожалуйста.

— Извини, что тебя так долго не выпускали, — сказал Хэп.

— Я рад, что ты меня вытащил. А то я уже начал думать, что просижу в той камере всю ночь.

— Давай поговорим на улице.

Хэп указал на стол, за которым секретарша с интересом наблюдала за ними. Он придержал дверь для Айви и Марка, а затем вышел вслед за ними на улицу.

— Ну что, все закончилось? — спросил Марк.

— Думаю, да, — ответила Айви.

— У О’Боя не было никаких улик, которые связывали бы тебя с теми ограблениями, — сказал Хэп. — Вообще никаких.

— Тогда почему он посадил меня в тюрьму?

— Полагаю, потому что ты сказал ему, что ты Ник Харджо.

— Это преступление?

— Нет, но, думаю, он хотел подержать тебя у себя, пока не проверит.

— Что значит «проверит»?

— Полагаю, он боится, что ты действительно тот, за кого себя выдаешь. А если это так, то для него это плохо кончится.

— Почему?

— О-Бой очень старался убедить местных, что Джо Доусон убил Гейлин и ее сына. И после того, как он сравнил нож Джо с ранами на теле, он решил, что дело в шляпе. Но если ты действительно Ник Харджо, то вся его теория летит к чертям. Это может стоить ему следующих выборов. В округе все еще достаточно людей, которые верят, что Джо был невиновен.

— Тогда почему он меня отпустил?

— Ну, во-первых, у него не было оснований предъявлять тебе обвинение. Но если бы мне пришлось гадать, я бы сказал, что он обнаружил что-то, что заставило его поверить, что ты можешь быть сыном Харджо, и ему не терпелось тебя отпустить. Скорее всего, он надеется, что ты сбежишь.

— Ты хочешь сказать, что он хочет, чтобы я убрался из города, чтобы спасти свою политическую задницу?

— Да. Вот как я это вижу.

— Тогда, думаю, мне понадобится твоя помощь.

— Конечно. Что мне делать?

— Помоги мне доказать, что я сын Гейлин Харджо.

За четыре часа, прошедшие с тех пор, как Марк сел в машину Айви, она умудрилась заполнить пассажирское сиденье всякой всячиной: упаковкой крекеров, стопкой старых журналов и двумя коробками пищевой соды. Она отодвинула журналы и крекеры и протянула Марку соду, пока он пристегивал ремень безопасности.

— Вот, — сказала она, — это тебе.

— Зачем?

— От чесоточных клещей, от комариных укусов. Помнишь, как мы ходили к трейлеру?

— С чего ты взяла, что у меня есть укусы?

Не моргнув глазом, она ответила:

— Раствори в воде в ванне. Зуд не пройдет, но станет полегче.

Когда они отъезжали от здания суда, Марк украдкой почесал волдырь на плече.

— Хочешь чего-нибудь поесть?

— Нет, просто высади меня у мотеля, если не возражаешь. Мне нужно смыть с себя тюремный запах.

— Он очень въедливый. Тюремный парфюм.

— Расскажи мне о Хэпе Дюшане.

— Он из самой старой и богатой семьи в городе, а может, и во всем штате. Но он порядочный парень. Хэпа не впечатляют ни его семья, ни их деньги.

— Он хороший адвокат?

— Думаю, да. Но я не могу судить по собственному опыту. Ему никогда не приходилось вытаскивать меня из тюрьмы.

Она рассмеялась и свернула к мотелю.

— Я рад, что ты с пониманием относишься к моей ситуации. Ну что, зайдешь? Понаблюдаешь, как тонут мои клещи?

— Надо же, у тебя все-таки есть чувство юмора.

— Да, я тот еще шутник, — сказал он, выходя из машины. — О, раз уж я, похоже, задержусь здесь на какое-то время, мне нужно купить одежду. Есть какие-нибудь предложения?

— В “Уол-Марте” есть.

— Я думал, там продают лопаты и кастрюли для фондю. Батареи. Что-то в этом роде.

— Ты никогда не был в ”Уол-Марте“?

— Нет.

— Добро пожаловать в реальный мир, Ник Харджо, — сказала она с дразнящей улыбкой, помахала рукой и уехала.

Когда он вошел в вестибюль, две женщины за стойкой администратора прервали свой разговор, увидев его; мужчина, сидевший в зоне ожидания, оторвался от своей газеты и разинул рот, когда он проходил мимо; две девочки-подростки, входившие в столовую, отступили назад, чтобы не подходить к нему слишком близко.

Он знал, что выглядит так, будто его держали в плену и пытали, на его теле были швы, царапины, синяки и укусы... и он сам, и его одежда пострадали после полудня в лесу и вечера в тюрьме.

Когда он отпер дверь в свою комнату и включил свет, то был ошеломлен тем, что увидел: выдвижные ящики выдвинуты, телефонная трубка снята с крючка, его чемодан перевернут на кровати, одежда из шкафа снята с вешалок и свалена кучей на полу. И он, не глядя, понял, что постановление об усыновлении и свидетельство о рождении пропали.

 

19 июля 1967 года

 

Дорогой дневник,

Сегодня вечером на молитвенном собрании я выиграла пластиковую розу за то, что выучила больше отрывков из Священного Писания, чем кто-либо из моего класса. У меня хорошая память, но я часто не понимаю, что значат те или иные отрывки. Например, вот этот из Книги Ездры.

«Ибо мы получили содержание от царского дворца, и не подобало нам видеть бесчестие царя, поэтому мы послали и засвидетельствовали царю».

 Что бы это значило? Ну, обычно я заучиваю короткие стихи, например: «Ибо не может глаз сказать руке: ты мне не надобна». Я тоже не знаю, что это значит, но стих короткий.

Я бы хотела, чтобы Дэнни Питтман ходил в нашу церковь, но не думаю, что это когда-нибудь случится. Однажды к нам в воскресенье пришла одна белая пара, но больше они не приходили. Может быть, потому что мы пели «О благодать» на  языке чероки, и им было неловко. Мы всегда поём один гимн на языке чероки, но я знаю только «О благодать».

Женщина-паук