Контент удален!

Меня зовут Чхве Сон У.

Я прошел путь от интерна до профессора скорой помощи. Сейчас мне уже пятьдесят три, но я всё еще в строю и пашу как проклятый.

Почему я выбрал именно эту специальность? Хотел сбалансировать работу и личную жизнь? (Да щас, в экстренке нет лежачих пациентов: откачал — отпустил или перекинул в другое отделение, вот и вся любовь). Может, оценки в меде были так себе? (Будь они выше, я бы давно сидел где-нибудь в пластике или дерматологии, попивая кофе).

Как бы ни так. Всё было совсем иначе.

Это случилось в бытность мою студентом-практикантом. Со мной приключилась такая история — прямо как в кино, — от которой до сих пор мурашки по коже. Был день практики в отделении неотложной помощи. И вдруг — бац! — привозят шестерых бедолаг после массового ДТП. Все как один в отключке, в кровище, состояние — хуже некуда.

В приемном покое начался полный хаос.

— Ну надо же — вляпаться в ДТП прямо на практике, — проворчали старшие ординаторы, вздыхая так, будто у них вся жизнь пронеслась перед глазами.

Они рванули в бой, ну и нас, студентов, припахали помогать, чем сможем.

— Мужчина, за сорок, везли на ИВЛ, — орали парамедики и медсестры.

— Девушка, лет двадцать, без сознания, похоже, дыхательные пути перекрыты, сатурация семьдесят!

— Монитор подключен, адреналин наготове!

Все эти крики летели в меня, как пули. А я стоял как дурак в армии на первом построении — глазами хлопаю, сделать ничего не могу, только знаю, что надо помочь, а как — понятия не имею. Старшим было не до нас, у них тут люди на грани того света балансировали.

Везде сплошная СЛР. Смешно сказать, но врачи, которые давили на грудь, задыхались больше, чем пациенты, лежащие в тишине. Запах пота и крови стоял такой, что хоть святых выноси, а тела пациентов под натиском рук прыгали, как рыбы на берегу.

— Желудочковая тахикардия без пульса! Готовьте дефибриллятор! — рявкнул кто-то, и медсестра метнулась к аппарату.

Холодные пластины приложили к груди пациента.

— Заряд пошел! Сто джоулей! Пик-пик-пик... — звук прибора резал уши. — Разряд! Все отошли!

Стеф отпрянул. Пластины сиротливо блеснули.

— Разряд!

Бабах! Тело дернулось, монитор выдал какую-то вялую волну вместо прямой линии.

— Никакой реакции! Еще заряд! Двести джоулей! — голос старшего уже хрипел. — Интубируйте! Ставьте капельницу, живо! Кровь проверили? Это геморрагический шок, готовьте переливание!

Мы, студенты, просто офигевали от этого ада. Вот она — реальная медицина, а не та, что в учебниках.

— Чего стоите, дармоеды?! Эй, ты, иди сюда! — какой-то ординатор четвертого года схватил меня за руку и поволок к кровати. — Дави на грудь!

— Я только на манекене пробовал... — промямлил я. Сейчас вспоминаю — самому смешно.

— На манекене? Все так учились! Делай, если сказали!

Страх за пациента и страх перед старшим — вот в каком «бутерброде» я оказался, делая свой первый в жизни непрямой массаж сердца.

— Руки держи прямо! Сильнее! Ритм поймай! — я молчал, просто выдыхая через силу. Потел так, будто марафон пробежал. Казалось, сердце пациента спасется, а мое сейчас выпрыгнет из груди.

Потом меня сменил напарник, потом снова я... И наконец:

— Пииип...

Ритм сердца выровнялся. Я не один его спас, конечно, но я к этому приложил свои руки. То чувство восторга, что-то возвышенное и святое, я не забуду никогда. Слезы, смешанные с потом, катились по щекам.

— Хирургия — это важно, спору нет, — сказал мне вечером третьекурсник, угощая газировкой. — Но если мы не довезем их до операционной живыми, то и оперировать будет некого. Мы — первые ворота на пути к спасению.

«Первые ворота». Звучит чертовски круто. В тот миг я и решил: буду работать в скорой.

Как же я ошибался. Жизнь — это не только первые ворота. Это как поступить в хороший вуз: вроде молодец, но дальше еще столько всего, что мама не горюй. Пациенты умирали, даже если я все делал правильно. И дело не в том, что другие отделения плохие — просто реальность была суровой. Особенно у сердечников и нейрохирургов, которых вечно не хватало.

— Ну и толку от первых ворот, если в следующих все равно все мрут? — мысленно бурчал я тому самому наставнику. Он, конечно, не отвечал.

А потом случился полный треш. Я работал в одной из топ-5 больниц, и ко мне заглянула медсестра из отделения. Голова, говорит, раскалывается.

— Давно болит?

— Нет, просто... как будто сейчас взорвется.

Я взглянул — шею трет, глаза странно дергает, лицо от боли перекошено.

— Обезбол пила?

— Конечно, я ж медсестра.

— Шея затекает? Зрение плывет?

— Откуда вы знаете? — она аж подпрыгнула.

— Живо на КТ.

— Может, не стоит?

— Похоже на субарахноидальное кровоизлияние.

Она едва с кровати не упала. КТ подтвердила: я был прав. Состояние резко ухудшилось. Я звоню нейрохирургам:

— У меня пациентка с кровоизлиянием, нужно срочно оперировать!

— Ой... — на том конце послышалось неуверенное бормотание. — Слушай, переводи её в другую больницу. Мы не можем. Эмболизацию сделаем, а краниотомию — нет.

— Вы издеваетесь? — я чуть телефон не разбил. — Это же нейрохирургия в топ-5 клинике! Это наша медсестра!

В итоге пришлось везти её в другую больницу, где она и скончалась, не дождавшись операции. На следующий день я напился в хлам и отрубился.

— Всё это в прошлом... — пробормотал я в пустоту.

Та-та-та-та. Шум винтов вертолета заглушал мои мысли. Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами — похоже, это правда. Интересно, что видели те, кого я не спас?

Я старался. Учился как проклятый, даже в выходные. УЗИ, кардиология, травма — я всё освоил. Но все равно грызла мысль: жаль, что я только первый этап, а не весь путь.

— Доктор! Ветер слишком сильный, управление не слушается! — крикнул пилот.

Вертолет мотало так, что мама не горюй. Два часа назад мы вылетели на помощь туристу, который сорвался со скалы, а теперь сами летели в ад. Молнии сверкали, вертолет стремительно терял высоту.

Мы падали.

Что здесь самое лучшее? Я привык задавать себе этот вопрос. Шансов выжить — ноль. Что ж, надо принять это достойно. Оказалось, перед лицом смерти я на удивление спокоен. Видимо, настоящий врач должен быть хладнокровен не только к чужой смерти, но и к своей.

«Что лучше всего?» — я снова спросил себя, вспоминая свое имя, Чхве Сон У.

Я начал молиться. Хотя Бога никогда не считал чем-то реальным — глядя на страдания пациентов, верить в милосердие было сложно. Но сейчас это был единственный вариант. Если Ты существуешь — дай мне еще один шанс.

Грохот грома заглушил всё. Вертолет рухнул в черную воду.