Контент удален!

В кабинете замглавврача по лечебной части собрались все заведующие хирургического профиля: нейрохирургии, торакальной хирургии и абдоминальной хирургии. По вызову шефа они изучали документы, и, судя по их лицам, это был настоящий шок.

Они читали анкету соискателя.

— Это вообще реально? Я что, сплю? — пробормотал один.

— Немыслимо... — вторила ему тишина.

— И зачем такой человек вообще приперся в Корею? Ничего не понимаю!

Специализация в анкете выглядела полным бредом для любого, кто хоть что-то смыслил в медицине. Университет Джонса Хопкинса в США. Курс «Гранд-мастер», объединяющий нейрохирургию, торакальную и абдоминальную хирургию. Само по себе поступление в Хопкинс — уже достижение, но «Гранд-мастер»... Это была скорее красивая легенда, символ, на который молились все, но за десять лет никто так и не смог завершить программу. В среднем десять кандидатов в год, и ни одного выпускника.

А Чхве Сон У не просто прошел — он стал самым молодым «Гранд-мастером» в истории. Он закончил обучение два года назад, когда его сверстники в Корее только зубрили билеты к экзамену на лицензию. Разрыв в уровне подготовки был космическим.

— Когда он подал заявку на интернатуру, начальник отдела кадров сразу позвонил мне, — сказал замглавврача. — Сказал, что появился невероятный кадр.

— И какой он?

— Представьте, что объединили вас троих.

Замглавврача усмехнулся, но заведующим было не до смеха.

— И почему вы молчали до последнего?

— Я был уверен, что он не выдержит интернатуру. А если выдержит — уйдет в частную практику или другую клинику. Но он взял и прилип к нашей неотложке.

— Какой забавный тип, — нейрохирург покачал головой. — Гранд-мастер — и в неотложку? Ему место у нас, в плановой хирургии!

— Пойми, умом гениев нам не понять, — отрезал замглавврача.

Чхве Сон У был «трипл-борд» гранд-мастером, но в США его имя особо не гремело. То ли из-за расизма, то ли он сам прятался от публичности, то ли администрация Хопкинса держала его в тени — кто знает. В любом случае, это был палка о двух концах: либо сокровище, либо стихийное бедствие.

— Можно ли доверять ему экстренные операции? — спросил замглавврача. — Он просился брать их, когда не будет хватать рук или когда у вас будет выходной.

— Не знаю, — отозвались заведующие. — Хопкинс — это знак качества, но... всё равно боязно.

Они еще минут двадцать переливали из пустого в порожнее, но так ни к чему и не пришли. Чхве Сон У стал тем самым «икс-фактором», который мог перевернуть всё с ног на голову.

Вернувшись в этот мир, я застал в неотложке всё тот же старый добрый бардак. Персонал метался между койками, проверяя показатели и раздавая лекарства. Запах антисептиков вперемешку с приторным ароматом крови, стоны пациентов, пьяные вопли — всё как раньше.

«А ведь я скучал», — подумал я с улыбкой.

Никаких сожалений. Ни о прошлой жизни в экстренке, ни о годах в Америке. Всё было верно: врач скорой — это первый рубеж, от которого зависит, выживет человек или нет.

Я подошел к сестринскому посту:

— Здравствуйте. Я Чхве Сон У, резидент первого года, сегодня мой первый день.

— Привет, доктор!

— Добро пожаловать.

Коллеги встретили вежливо. После того как я переоделся, я вернулся на пост. Свежий халат, бейдж с именем и названием отделения — на плечи легла привычная тяжесть ответственности.

«Стоп, а ведь не всё так, как раньше», — осенило меня.

Я ведь не учился в университете Ханбит, как в прошлый раз. Никто здесь меня не знал. Сокурсники, старшие — для них я был чужаком. С одной стороны — преимущество, с другой — жуткое чувство одиночества.

Минут через десять подтянулись те, с кем мне предстояло бок о бок прожить ближайшие четыре года. Ли Кан Джин — вечно с острым взглядом и худощавой фигурой. И Чан Сон Вон — здоровяк с простодушной улыбкой.

Мы обменялись дежурными любезностями. Между нами чувствовалась неловкость — в прошлой жизни я с ними почти не пересекался, для них я был «новеньким с улицы».

— Ладно, раз все в сборе, давайте быстро пробежимся по базе, — сказал Ким Хви Джин, резидент второго года (R2). — Будем на «ты»?

— Окей, — кивнул Ли Кан Джин, который всегда любил брать инициативу на себя.

После дежурного инструктажа — где лежат инструменты, как докладывать о пациентах — я понял, что ничего не изменилось: всё через пень-колоду. Ким Хви Джин как был раздолбаем, так и остался. Он вечно попадал в переделки, и одной из моих задач было следить, чтобы он не натворил дел.

Когда он отошел, Ли Кан Джин подозрительно прищурился:

— Слушай, ты ведь лучший на интернатуре был? Где учился?

— В Джонсе Хопкинсе.

— Чего? Шутишь?

— Нет, на полном серьезе.

Я ответил сухо, и тут же заметил, как глаза Ли Кан Джина сузились. В них читалась чистая, неприкрытая зависть. В прошлой жизни интЕрном был он, а теперь всё изменилось, и я стал для него костью в горле. Что ж, раз ты решил объявить мне войну — добро пожаловать.

Пока мы составляли график дежурств, я пытался вспомнить, что именно случилось в первый день... Память подводила, но я знал точно — неприятности уже на пороге.

Ли Кан Джин не мог успокоиться. Хопкинс! Какого черта он приперся сюда?!

«Ну, держись, приятель», — подумал он, когда я вышел в туалет. Нужно было натравить на меня старших.

— Хви Джин-сонбэ, — зашептал он, когда я отошел, — этот Сон У какой-то мутный. Вечно где-то шляется, в телефоне сидит, вообще работать не хочет. Американские замашки, понимаешь?

Ким Хви Джин, который сам обожал залипнуть в игры на посту, насупился:

— Ишь ты, игры... ну сейчас я ему устрою.

Когда я вернулся, Хви Джин вцепился в меня взглядом:

— Где шлялся?

— Делал обход.

— Обходить надо «только» обход! А не прохлаждаться. Живо на обучение по постановке центрального венозного катетера!

Ли Кан Джин довольно ухмыльнулся. «Ну всё, Сон У, ты попал».

«Интересный сериал начинается», — подумал я.