Контент удален!

Хэджу украдкой взглянула из-за плеча управляющего Хона, однако время до поезда поджимало, поэтому она лишь кивнула.

— Мне нужно отлучиться по делам на родину. Обязательно передайте хозяину, то есть директору.

— Что?

— Что я не сбегаю.

Произнося эти слова, Хэджу сама того не замечая потерла руку. Тот зуд и жжение, что в день болезни охватили все её тело, она, пожалуй, не забудет до конца своих дней. Было ли то проклятием на самом деле или обычным совпадением, раз уж на душе оставался неприятный осадок, куда разумнее было прояснить всё перед уходом.

— …Хорошо. Я непременно передам, — Хон О, растерянно моргнув, тут же ответил с улыбкой.

После ухода Хэджу оставшийся на месте Хон О с восхищением проводил взглядом девушку, которая в этот раз была наряжена непривычно ярко. Её хрупкая фигура, белоснежная кожа, живой разрез глаз, приподнятых кверху словно у кошки, аккуратный нос и пухлые алые губы выглядели оживленно и премило, напоминая цветы абрикоса в весенний день. Однако еще большее восхищение вызывал баул, который Хэджу тащила за спиной. То, как она бодро шагала, взвалив на себя сумку размером едва ли не больше её собственного тела, невольно вызывало улыбку.

— …Она ведь вернется, верно?

— А ты как думаешь?

Услышав ответ на свои мысли, Хон О испуганно вздрогнул и принялся озираться по сторонам. Прямо над его головой пролетела сосновая шишка и угодила ему точно в макушку. Подняв взор, он увидел сидящего на дереве Ихо.

— И давно вы там находитесь?

Ихо спрыгнул с дерева и опустился на землю.

— А эта барышня, стоит ей нарядиться, весьма недурна собой. Я её едва узнал.

— Вот как? Однако разница в возрасте у вас не слишком ли велика?

От этого внезапного и совершенно нелепого ответа Ихо лицо Хон О в то же мгновение сделалось угрюмым. С какой стати разговор опять свернул в это русло? Он служил этому лису уже более трехсот лет, но так и не знал, какие мысли роятся в его голове.

— …Она сказала, что ненадолго покидает Кёнсон, дабы проведать родные места. И просила обязательно передать вам, что она не сбегает. Должно быть, испугавшись недавнего урока, она запереживала, как бы подобное не повторилось вновь.

— Да. За картину «Квисусандо» назначена награда в десять тысяч вон, с чего бы ей сбегать?

Хон О мысленно согласился со словами Ихо. Пускай он сталкивался с этой барышней, Ён Хэджу, всего несколько раз, в одном он был уверен твердо: она любила деньги ничуть не меньше, чем он сам.

— Вы куда-то направляетесь? — растерянно спросил Хон О у Ихо, который уже шагал через сад к выходу.

— На прогулку.

— О, доброго пути.

На следующий день после полудня.

С тихим перестуком колес по грунтовой дороге катилась повозка. Хэджу сидела в телеге и, созерцая пейзажи, по которым успела истосковаться, мягко улыбалась. Стоило им миновать два горных хребта, как у подножия показались разбросанные тут и там соломенные хижины.

— Спасибо большое. Вам нужно будет вернуться сюда завтра к полудню. Вот плата за дорогу, а оставшуюся половину я отдам завтра.

Как только повозка остановилась, Хэджу спрыгнула на землю, подхватив баул, и протянула деньги старику, который подвез её до места.

— До завтра, — немногословный старик с исхудалым лицом благодушно улыбнулся, после чего развернул повозку и двинулся в обратный путь по той же дороге.

Хэджу ступила в пределы крошечной деревушки, до которой добиралась долгих два дня. Это место находилось в столь глухой горной глуши провинции Конджу, что внешние потрясения обходили его стороной. Изредка сюда наведывались чиновники из управы ради проведения земельной переписи или забредали путешествующие по Чосону чужестранцы, но на этом всё и ограничивалось. Деревня была столь бедна и невзрачна, что, к счастью в несчастье, не привлекала к себе чужих взоров.

В свое время приёмный отец намеренно обосновался в этой глухомани. Будучи в бегах, он и помыслить не мог о том, чтобы осесть в каком-нибудь крупном поселении, где японские войска кишели на каждом шагу.

— Сестрица Хэджу?

На пути к соломенной хижине, где они когда-то жили вдвоем с отцом, кто-то окликнул её по имени. Хэджу сама того не замечая расплылась в широкой улыбке и обернулась.

— Самбок!

— А-а-а-а-а! И правда! Это сестрица Хэджу! Мама! Мама, сестрица Хэджу вернулась! Это Хэджу!

Хэджу даже бросила баул на землю, намереваясь крепко обнять мальчишку, но тот с криками бросился бежать в противоположную сторону. Ошарашенно проводив его взглядом, она невольно рассмеялась. На Самбоке были все те же латанные-перелатанные черные штаны, серый чогори и старые соломенные лапти, от вида которых сжималось сердце, однако его голос оставался таким же оглушительным, как и год назад.

Благодаря тому, что Самбок с криками обежал всю деревню, вскоре на улицу высыпали все местные жители и обступили её плотным кольцом.

— Пресвятые угодники! Кто это у нас? Что это за модерн-гёрл [модница 1920-30-х гг. в одежде западного стиля]? Неужто это Хэджу?

— И как только умудрилась так похорошеть? Куда делась та девчонка, что носилась по горам словно дикий кабан?

— Неужто это те самые резиновые туфли гомусин[резиновая обувь, вошедшая в моду в Корее в 1920-30-х гг.], которые в Кёнсоне носят даже бедняки? Батюшки, до чего же щегольски выглядит!

— И как только сшито это платье, раз оно такое красивое? Поглядите на этот цвет, ух!

— Ты обедала? Отчего так исхудала? Увидь твой отец тебя такой тощей, он бы там, под землей, все глаза выплакал!

Хэджу едва успевала отвечать на сыпавшиеся со всех сторон реплики, без конца улыбаясь и болтая с односельчанами. Глаза её невольно налились слезами. Она не родилась в этих краях, но деревушка Согок-маэль была для неё настоящей родиной. Когда она жила с матерью, её не покидало чувство вечной тревоги и страх сгинуть в любой миг, отчего она росла робкой и пугливой. Однако, обосновавшись с приёмным отцом здесь, она вновь обрела детскую беззаботность, вовсю носясь по лесам и полям и доставляя немало хлопот.

И её приёмный отец, Гибан, пускай и ворчал на неё без умолку, все же заботился о ней как следует. Памятуя об их первой, весьма нелепой встрече, она и подумать тогда не могла, что этот человек станет так самоотверженно её опекать.

— Малявка, тебе сколько лет? Это ты сейчас свою мать закопала?

Тогда она настороженно отнеслась к незнакомцу, внезапно вынырнувшему из зарослей травы, и ничего не ответила.

— Эй, ты что, немая? Чего молчишь?

Хэджу вместо ответа лишь крепче прижала к груди узелок с вещами, который оставила в стороне, пока хоронила мать. От горя из-за потери единственного близкого человека и подступившего страха она рыдала без остановки, так что её глаза опухли до пугающего состояния.

— Деньги есть? Много?

Гибан спрашивал об этом с самым развязанным и небрежным видом. А затем попросту отобрал у неё узелок, перерыл его и извлек оттуда все её сбережения — двенадцать вон. Ей тогда исполнилось всего семь лет, и от такого бесцеремонного поведения Гибана она сперва опешила, но вскоре бросилась на него, пытаясь отобрать деньги назад. Какой бы малой она ни была и как бы смутно ни представляла свое будущее, она отчетливо понимала: без этих денег ей не выжить.

— Отдашь их мне? А взамен я тебя выращу. Мне как раз дочка позарез нужна.

Гибан спрашивал об этом, поглаживая бороду на подбородке, и Хэджу, словно завороженная нечистой силой, согласно кивнула. Ей было всего семь лет. В этой бесплодной глуши, где не было ничего, кроме деревьев да травы, она совершенно не знала, что ей делать дальше.

— А зачем вам дочка?

— Да я тут дел немного натворил, надо документы подделать. С дочкой моя легенда будет выглядеть куда правдоподобнее, смекаешь? Да и погляди на нас. Мы ведь с тобой смутно похожи. Скажем, что отец и дочь — все сразу поверят.

Лицо у Гибана было смуглым и широким, брови редкими, а борода густой. Хэджу тогда мысленно решила, что они не похожи ни единой черточкой, однако прикусила язык, до смерти боясь, что этот дядька бросит её одну.

— Пойдешь со мной?

— Вы правда меня вырастите? Не бросите? Бить не станете? И голодать не заставите?

Стоило ей спросить, как Гибан, вопреки своей грубоватой внешности, тонкими и красивыми пальцами бережно вытер слезы с её лица. Спустя годы она поняла: по сути, она попросту купила себе отца за двенадцать вон.

— Если бы я сейчас встретил отца того времени, я бы, наверное, убежал за сто ли.

Раздав привезенные из Кёнсона подарки жителям деревни, Хэджу добралась до опустевшей соломенной хижины, где они жили с Гибаном, и тихо пробормотала эти слова. В хижине повсюду оставались следы их совместной жизни. Ненадолго застыв с налившимися слезами глазами, Хэджу вскоре сбросила баул на деревянный настил тэчхон [открытая деревянная веранда-холл в традиционном корейском доме].

После этого она прямиком направилась к амбару, расположенному позади дома, отперла замок и открыла дверь. В нос тут же ударил застоявшийся затхлый запах. Это место до самого верха было забито вещами, оставшимися от отца, которые нельзя было ни продать за деньги, ни просто так выбросить.

— …Где-то здесь он должен быть.

Хэджу прошла вглубь и принялась перерывать беспорядочно сваленные в кучу полтора десятка деревянных ящиков. Картина «Квисусандо» находилась именно здесь. Она помнила, как наткнулась на неё, когда разбирала вещи после кончины приёмного отца. Ей еще тогда показалось странным, что свиток остался в амбаре, ведь она была уверена, что отец давно его продал.

Сколько она так искала — неизвестно. Наконец у самого края самого большого ящика она обнаружила картину, хранящуюся в продолгородом деревянном футляре. Хэджу сняла обернутую вокруг свитка красную ткань и развернула ветхий вертикальный свиток. Перед её взором предстал именно тот пейзаж, который она описывала знатному господину, разыскивающему «Квисусандо».

Какое-то время вглядываясь в рисунок, Хэджу вскоре нахмурилась и свернула свиток. Она не знала, зачем тому «знатному лицу» понадобилась эта картина, но её точно нельзя было назвать приятным глазу пейзажем сансудо [традиционный жанр корейской живописи «горы и воды»]. Стоило взглянуть на свиток, как на душе становилось скверно, а по телу пробегал неприятный озноб. И в особенности та черная змея, именуемая Манинсой, пускай и была всего лишь рисунком, одним своим видом вызывала у неё нестерпимый омерзительный страх.