Контент удален!

Руки у неё дрожали, но в своих силах в рисовании она не сомневалась. Она училась рисовать с шести лет. Портретов она никогда не заканчивала, но помнила, как, считая чьи-то глаза красивыми, меняла холсты и с усердием рисовала их.

Опираясь на это воспоминание, она начала выстраивать композицию. В этот момент он, видимо, невзлюбив свет, лившийся из окна, прикрыл рукой глаза. Гриз, дрожа, всё же чётко озвучила то, что ей было нужно.

— Глаза.

— …

— Глаз не видно.

Он запоздало убрал руку и, повернув только взгляд, уставился на неё. Словно проверял, правильно ли расслышал.

— Глаза?

Гриз сжалась от короткого переспроса, но не уступила.

— Я думаю, это самое важное.

Ему было любопытно, почему она считает глаза важными. Гриз вспомнила сцену резни, развернувшуюся во дворце Грандии в день, когда ворвались мятежники.

В тот день Гриз, спрятавшись под столом, видела убиваемых людей. В момент смерти у всех до единого зрачки широко раскрывались.

С тех пор Гриз верила, что душа человека остаётся в глазах, и при встрече с незнакомцем первым делом внимательно всматривалась в глаза. Тех, у кого глаза были особенно мутными или взгляд — неразборчивым, она сознательно избегала.

Великий герцог, относившийся ко вторым, заслуживал того, чтобы его избегали. Но почему-то взгляд всё время тянулся к нему, и ей хотелось узнать о нём больше.

Может, сейчас ей и был дан шанс заглянуть в его душу. Гриз, не сводя взгляда с крупного мужчины, видневшегося за холстом, ответила:

— Потому что там обитает душа…

Похоже, ответ был неожиданным — он молчал. Его взгляд, обращённый к потолку, был странным. Казалось, он обдумывал её слова.

Теперь нужно было действительно его нарисовать. Она прикоснулась дрожащим углём к белоснежному холсту.

Он, неизвестно о чём думая, подложил под голову подушку и повернул голову набок. Синий взгляд, впитавший солнечный свет, на мгновение скользнул по глазам Гриз. Словно проверяя, правда ли в глазах человека обитает душа.

Гриз поняла, что оговорилась. Она упустила из виду: как она может заглянуть в его душу, так и он может заглянуть в её.

Начался беззвучный обыск. Несчастной души принцессы, лишённой сана и проданной в публичный дом. Постыдной души, занявшей чужое место, чтобы выжить.

Он всего лишь смотрел, но Гриз, будто выставив напоказ свои тайные пороки, чувствовала, как горит шея. Чем дольше задерживались его изящное лицо, его благородный взгляд, его чистое любопытство, тем сильнее становился стыд.

Уголь, блуждавший по холсту, с треском сломался. Глядя на оставшийся огрызок, Гриз проглотила сумбурные мысли и принялась за набросок.

В голове раз за разом всплывали двое мужчин. Великий герцог, вернувшийся залитый кровью. И другой великий герцог, о котором говорили, что он любит бабочек.

Преимущество воображения в том, что можно нарисовать желаемое вволю. Она представила мужчину, лежащего в залитом солнцем саду. К нему одна за другой слетались бабочки, влюблённые в него, и он лениво делил между ними свой взгляд.

Когда теплота из воображения растеклась по кончику угля, рука, гулявшая по холсту, ускорилась. Шух-шух. Ровный звук тянулся бесконечно, но на его лице почему-то не было и следа скуки.

Гриз знала: как она сейчас пристально разглядывает его лицо, так и он разглядывает её. Когда взгляд становился слишком явным, что перехватывало дыхание, она успокаивала себя, представляя его тёплым.

Вскоре набросок был закончен, и она развела кистью синюю краску. Затем посмотрела прямо на синие глаза, которых избегала весь день.

Благодаря солнцу глаза просматривались до самой радужки. Казалось, в них собрана вода моря, куда не ступала нога человека, — настолько свежим было ощущение.

Но, к сожалению, это было всё. Ни теплоты, ни нежности, ни счастья, ни гнева, ни печали — ни одного из чувств, которые были бы у человека, не ощущалось.

Тогда она смогла понять проблему того, кто стоит над миром. Родившись со слишком многим, он больше ни в чём не нуждается.

Поскольку он имел всё от рождения, он не мог ощутить ни счастья, ни удовлетворения, а борьба за то, чтобы не отняли, — это всё, что он мог делать.

Вот почему его душа казалась неразборчивой. Он не мог быть ни добрым, ни злым. Ведь он ничего не желал.

Немного пожалев его, она начала раскрашивать. Внезапно ей захотелось вдохнуть в его глаза тёплую душу. Может, из-за ничтожной жалости.

Шух-шух. Неровный звук снова тянулся без конца. Тут у двери раздался стук. Наконец Френче, видимо, нашёл Стефана.

— Это Стефан. Я войду.

Войдя, Стефан осунувшимся взглядом поспешно оценивал обстановку. Затем, будто случайно встретив великого герцога, неестественно сыграл удивление.

— Вот вы где, ваша светлость.

Великий герцог, лежавший на диване, медленно поднялся. Похоже, появление Стефана ему не понравилось: на губах застыла холодная улыбка.

До сих пор она лишь догадывалась об их отношениях, но видеть их вместе довелось впервые. Благодаря общей крови в них было что-то похожее, но атмосфера, которую они излучали, была совершенно разной.

Если Стефан напоминал белого волкодава, выращенного в холе, то великий герцог сильно походил на чёрного волка, выросшего в дикой природе с самого рождения.

Может, потому что телосложение великого герцога было крупнее и волосы у него были чёрные… Пока Гриз разглядывала их и опускала голову, Стефан мягко улыбнулся.

— Я случайно встретил Френче и услышал. Говорят, вы поручили Юлиане портрет.

Низкий голос, контрастировавший с мелодичным голосом Стефана, разнёсся низко над полом.

— Именно так, дядя.

Словно завидуя тому, что брат и сестра проводят время по-семейному, Стефан кивнул. Затем неторопливо подошёл к холсту и посмотрел на рисунок.

Во время наброска она не замечала. Насколько дрожала линия, как расплывался уголь.

Когда она посмотрела на рисунок, успокоив сердце, у неё ёкнуло внутри. В поле зрения попал холст, почерневший от расплывшегося угля. Лицо великого герцога было нарисовано крупно, но форма лица расплылась, и лишь глаза были чётко раскрашены.

На самом деле с самого начала она считала это дело пустым. Как можно сделать ещё красивее того, кто уже прекрасен, словно нарисован на холсте.

Но, увидев работу, настолько ужасную, что было страшно показать, она едва могла дышать. От мысли, что в его памяти это останется худшим портретом. Стефан, видимо, думал так же: он заслонил рисунок телом и сказал:

— Возможно, вы не знаете, но Юлиана ищет занятие по душе. Прошёл всего месяц с её возвращения, так что мастерства крайне недостаточно.

Голос был непринуждённым, но на лице застыло замешательство. Наверное, потому что он не предполагал, что великий герцог, вечно занятый государственными делами, лично прикажет ей рисовать портрет.

— Вам может быть неприятно, так не лучше ли взглянуть на картину, когда она будет закончена?

Спокойно произнеся это, Стефан пронзил Гриз колким взглядом. Великий герцог, наблюдая за её стремительно мрачнеющими зрачками, встал перед картиной.

Благородный взгляд безжалостно заскользил по холсту. Сначала по почерневшему фону, затем по безумно дрожащим линиям, будто воплощавшим ужас. Наконец он уставился на один раскрашенный глаз.

Она думала, что он выкажет немалое разочарование, но он почему-то лишь внимательно разглядывал синие тона краски.

Казалось, он пытался прочесть и понять замешательство, страх и жалость, которые Гриз испытывала, рисуя. В сердце Гриз, готовом выскочить из груди, повеяло странным током.

Из-за её стиснутых зубов вырывалось прерывистое дыхание. Тут его неясно мягкий голос пощекотал ухо.

— И ты здесь.

Это было сказано ей. Вздрогнув, Гриз широко раскрыла глаза и подняла на него взгляд.

— Что?

Он, словно забавляясь, скользнул взглядом по синему глазу на рисунке.

— В картине.

Она проследила туда, куда указывали его густые длинные ресницы, и увидела прозрачно изображённую сетчатку. Внутри неё сидела фигура в жёлтом платье, а под стулом белел комок.

Поняв, что это она и Тиа, Гриз ощутила непонятную дрожь. Она лишь изобразила то, что видела в его глазах. Добавила ничтожное сострадание и тёплый взгляд — и получилась картина, где он нежно смотрит на неё и Тиа.

Внезапно сердце забилось как бешеное. От слишком внезапно нахлынувшего страха и напряжения? Или от иллюзии, будто она стала чем-то для великого герцога?..

Растерявшись, Гриз тихо сказала:

— Я не нарочно. Просто, пока рисовала…

Стефан с серьёзным лицом наблюдал за ситуацией, затем весело рассмеялся.

— Поистине необычно. До сих пор все портреты изображали его светлость великого герцога как сурового и безжалостного правителя, не так ли? Я бы на вашем месте остался этой картиной очень доволен.

Это был своего рода ловкий ход. Приукрасить картину, чтобы избежать клинка великого герцога.

Великий герцог, убедившись, что вернувшаяся сестра не обладает талантом матери, перевёл взгляд на Стефана. Затем с недоумением посмотрел на то, как тот особенно опекает Гриз.

— Вы совсем как отец, дядя.

Это были слова, полные странного смысла или подозрения. Под глазом улыбающегося Стефана что-то задёргалось.