Гарет, с подозрением наблюдавший за профилем своей единокровной сестры, вдруг ощутил раздражение — оттого, с какой дотошной внимательностью следит за каждым её движением. Он резко отвернулся.

«Какая разница, что у неё в голове?»

Всё равно, в день, когда он взойдёт на трон, это ничтожество исчезнет из мира раз и навсегда.

Оставалось лишь потерпеть. Он залпом осушил кубок креплёного вина, будто пытаясь стереть само её существование из памяти.

* * *

Талия с показным равнодушием поднесла кубок к губам, но заметила, как предательски дрожат пальцы, и тут же отставила сосуд. Стараясь выглядеть естественно, она спрятала руки под стол и провела языком по пересохшим губам.

Место, где к ней прикоснулся Баркас, горело, будто обожжённое. Даже через его перчатки она ощутила отчётливый рельеф костяшек — так явственно, словно это было прикосновение к голой плоти.

Она с усилием расправила плечи, растёрла вспотевшие ладони о подол платья. Влажная ткань прилипала к коже.

В грудь ударила волна досады. Платье, которое она надела, чтобы позлить Гарета, теперь душило её саму.

Обнажённые плечи и спина покалывали. Талия сжала кулаки. Она знала, что он не смотрит на неё — и всё же нервы были натянуты до предела.

Ей отчаянно хотелось обернуться и проверить, куда направлен его взгляд. Но она едва удержалась. Годы притворства позволяли сохранять маску равнодушия, но пот, проступающий на коже, выдавал её с головой.

Когда прилипшее платье стало ощущаться, как липкая плёнка, она сжала губы.

«Чёрт, какой же это был глупый выбор…»

— Вам не по вкусу еда?

Голос прозвучал внезапно, и Талия вздрогнула. Молодой монах напротив внимательно смотрел на неё.

«Вроде его называли настоятелем», — припомнила она и с лёгким презрением повела плечами.

— В сравнении с тем, что подают во дворце, это, конечно, жалкое подобие.

Монах едва заметно поморщился, а Талия, желая дать понять, чтобы он отстал, резко отвернулась и схватила ближайший кусок пирога.

Если она будет что-то есть — к ней не будут приставать. Она засунула пересохший кусок в рот, механически пережёвывая. На вкус это было похоже на прогорклую губку.

Подступившую тошноту она попыталась заглушить глотком вина — и тут заметила, что несколько монахов украдкой разглядывают её. Их взгляды липли к коже, противнее жирной пищи.

Она резко поднялась.

— Разочаровывающий приём. Пожалуй, вернусь в покои и отдохну.

Гарет метнул в неё раздражённый взгляд. В другой раз она бы задержалась, чтобы досадить ему, но сейчас ей было плохо физически — было слишком тошно.

Талия стремительно покинула зал. Воздух, свободный от запахов еды, вина и воска, немного успокоил желудок.

Глубоко вздохнув, Талия вытерла потный лоб и зашагала по коридору.

Холодный ночной воздух скользил по спине. Она обхватила руками вздёрнутые от озноба предплечья и ускорила шаг.

Иногда она и сама не понимала — зачем всё это. Вечная игра перед публикой, скандалы, провокации. Какой в этом смысл?

— Наследный принц терпеть не может твоего существования. Порой мне кажется, он ненавидит тебя даже больше, чем меня.

Голос Сеневьер прозвучал в голове, словно ласковый шёпот.

Наверное, это было в день поминовения покойной императрицы Бернадетт.

Увидев Талию, вошедшую в зал с матерью, Гарет потерял рассудок. Он бросился к маленькой принцессе, сжимая горло, пока придворные не оттащили его. Ошарашенные аристократы пытались его успокоить, но напрасно — понадобилось двое стражников, чтобы сдержать наследника престола.

Освободившись из его мёртвой хватки, Талия подползла к матери и свернулась у её ног. Сеневьер обняла её, словно защищая. На мгновение ей стало так спокойно, что захотелось плакать. Но, глянув вверх, она заметила на её лице… удовольствие.

С тех пор Талия начала дразнить Гарета при каждом удобном случае.

Её репутация рухнула окончательно, но это не имело значения. Ведь пострадала и репутация принца. А значит, мама была довольна.

Из груди вдруг вырвался пустой смешок. Даже сейчас, когда всё зашло так далеко, она всё ещё цеплялась за надежду заслужить крупицу её любви.

«Даже если бы я втоптала в грязь честь наследного принца, это не заставило бы Сеневьер любить меня».

Её мать никого не любила. Ни императора, ни даже обожаемого ею Астроса.

Для неё всё было лишь инструментом и средством. Наверное, именно потому, что Талия слишком хорошо это понимала, она продолжала творить подобные глупости. Если она не докажет свою ценность — для Сеневьер она станет совершенно никем...

— Ваше высочество.

Голос заставил её вздрогнуть.

Девушка обернулась — в темноте коридора чётко вырисовывалась чёрная фигура. Узнав в ней монаха, который на приёме не сводил с неё глаз, она почувствовала, как всё тело напряглось.

«Он следовал за мной?»

Она быстро огляделась. В длинном коридоре, ведущем к саду, не было ни души. Мысль о том, что он шёл за ней всё это время, пока она брела в уединённое место, заставила её кожу покрыться мурашками.

— Что тебе нужно?

Талия вложила в голос ледяное высокомерие, стараясь не выдать страха. К счастью, её бравада, похоже, сработала — монах заметно замешкался. Она метнула в него уничтожающий взгляд, надеясь, что он развернётся и сбежит.

— Я спросила, что тебе нужно.

— Э… насчёт того, что вы сказали… — он замялся.

Талия нахмурилась.

— Что я сказала?

— То есть… на приёме… — монах заёрзал, его веснушчатое лицо залилось краской. Взгляд скользнул вниз, непристойно задерживаясь.

Талия напрягла ноги, чтобы не попятиться. Стоит проявить слабость — и он тут же станет агрессивнее. Подняв подбородок с высокомерным видом, девушка ледяным тоном произнесла:

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Если у тебя нет дела, я ухожу.

— Вы… вы сказали, что хотите оправдать ожидания его высочества… н-наследного принца… — монах выпалил это на одном дыхании.

Талия, уже повернувшаяся к саду, резко остановилась и снова посмотрела на него.

Неужели он всерьёз воспринял её колкость — ту самую, брошенную назло Гарету, который запретил ей «заигрывать с монахами»?

Холод пробежал по спине, будто её окатили ледяной водой.