Контент удален!

— Очнулся!

Рыдания пожилого мужчины разнеслись по комнате.

Мужчина, открывший глаза, был его единственным ребёнком, его сыном. Звали его Ли Му Ён, прозвание — Сукпо; в лицо люди называли его «господином Сукпо», а за спиной показывали пальцем: «хангёнский повеса». Его следовало бы десятки раз притащить в управу и наказать, но отцом его был Ли Сок Чжэ, величайший богач своего времени, которого звали богатейшим человеком страны.

Поэтому он всегда выживал благодаря деньгам. И тогда люди, не в силах больше терпеть, средь бела дня напали на него, он оказался при смерти, но и на этот раз Ли Сок Чжэ сорил деньгами, как водой, и в итоге сын вот так выжил.

— Му Ён, ты видишь отца? А?

Ли Сок Чжэ раз за разом гладил сына по щеке и спрашивал. Он был вне себя от тревоги: всё ли в порядке, не больно ли. Но сын с каким-то отсутствующим лицом лишь смотрел на отца, как на чужого.

— Му Ён, что с тобой?

Ли Сок Чжэ спросил так несколько раз, а потом закричал на слугу, почтительно стоявшего позади: «Зови лекарей!» Слуга бросился было бежать.

И тут Ли Му Ён впервые заговорил:

— Зеркало…

— Зеркало? Зеркало?

Му Ён попросил зеркало, и Ли Сок Чжэ закричал, чтобы принесли зеркало. Пока слуга, которого послали за лекарями, метался, не зная, куда бежать, другой слуга принёс зеркало. Это дорогое заморское стеклянное зеркало отражало лицо удивительно чисто. Ли Му Ён пробормотал:

— Стеклянное…

— Что?

Сын всю жизнь пользовался только стеклянными зеркалами — а тут вдруг удивляется, что зеркало стеклянное. У Ли Сок Чжэ от ужаса ёкнуло сердце. Неужели сына так избили, что с ним что-то неладно? Говорят, иные, пережив страшное, сходят с ума, — неужели и с единственным сыном так? Пока Ли Сок Чжэ терзался, Ли Му Ён молча смотрел на своё отражение в зеркале.

Чуть надменный разрез глаз, родинка под глазом — хоть и мужчина, а в лице было какое-то странное кокетство. Губы алые, лицо белое. Лицо скорее женское, чем мужское. Пухлые губы и глаза, словно выведенные кистью, складывались в гармоничное целое.

Ли Му Ён, значит.

Стал хангёнским повесой. Ли Му Ён — нет, Хон ¹ — усмехнулся. Не всё ли равно? Раз выжил, значит, так тому и быть. Он чувствовал, что получится, но не думал, что и вправду получится. Как бы то ни было, небо дало ему ещё один шанс, и он не собирался, как в прошлой жизни, лишь служить другим, чтобы его потом предали.

¹ Хон (по-корейски 헌) — личное имя прежнего наследного принца. Не путать с фамилией Хон (홍) рода Ён Хе: по-корейски это разные слоги, по-русски они совпадают.

— Му Ён!

Ли Сок Чжэ дрожал — неужели и правда сошёл с ума? — и Хон, решив, что для начала надо успокоить новообретённого отца, тихо погладил его по руке и ответил:

— Да, отец. Ваш сын вернулся.

В тот же миг глаза Ли Сок Чжэ округлились, он резко обернулся и заорал на слугу, который всё ещё стоял в дверях, не зная, бежать ли ему за лекарями:

— Ты почему ещё здесь?! Не видишь, как худо молодому господину?!

Что же за тип был этот Ли Му Ён?

Хон размышлял. Стоило ему сказать хоть слово, как отец начинал голосить, что сын помешался. В конце концов Хон отказался от попыток успокоить нового отца. Ничего не поделаешь. Успокоить Ли Сок Чжэ было, похоже, ему не под силу.

— Какое сегодня число?

Пропуская мимо ушей, как Ли Сок Чжэ со слезами объясняет лекарям, до чего странным стал его сын, Хон спросил у лекаря, щупавшего ему пульс.

— Сегодня началась десятая луна.

Уже десятая луна? Хон едва заметно нахмурился.

— Десятая луна… Значит, я больше двадцати дней пролежал без памяти?

— Да, молодой господин.

Управляющий «Саамджана» Чон Тон Хён ошеломлённо смотрел сверху вниз на своего молодого господина Ли Му Ёна. Обычно при его нраве тот должен был бы орать: подать сюда тех, кто меня так отделал, живьём разорву! — а сегодня был на удивление тих. Мало того. У молодого господина было много всяких недостатков, но говорил он попросту, по-хамски, а теперь изъяснялся изысканно и необычно, будто член королевской семьи.

Это ж надо так рехнуться!

Чон Тон Хён почесал щёку. Разве может человек помешаться вот так, таким образом? Он часто слышал, что иной, лишившись рассудка, мазал стены всякой гадостью, но чтобы человек сходил с ума благородно? Нет, о таком он не слышал.

А, может, если совсем уж подлый человек рехнётся, то хуже ему уже некуда, вот он и становится благородным?

Может, и так… Да, наверное, так оно и есть.

Наконец Чон Тон Хён смирился с тем, что его молодой господин, живший не как все, в конце концов и с ума сошёл на свой особый лад.

За несколько дней обстановка в «Саамджане» совершенно переменилась.

— Он всегда был почтительным сыном. Просто ненадолго сбился с пути. Молод ведь.

Раскатистый смех Ли Сок Чжэ разнёсся по беседке.

В последнее время «Саамджан» был полон гостей. Большинство гостей были так или иначе связаны с Ли Сок Чжэ. Они тоже прекрасно знали о злодеяниях и дурной славе Ли Му Ёна и на словах радовались, что сын, слава небесам, цел, а про себя ворчали: «Злые духи, что ли, все повымерли? Такого не прибрать».

А встретившись с Ли Му Ёном лично, они разевали рты.

— Благодарю, что проделали столь долгий путь. Мне остаётся лишь стыдиться, ведь я сам навлёк на себя беду, а вы так меня утешаете, что я не знаю, куда деться.

Всякий раз, видя, как степенно говорит Ли Му Ён, те, кто только что рассыпался в любезностях, не могли закрыть разинутых ртов и то и дело чуть не пускали слюну. Большинство гостей сокрушались, как же ему, бедному, больно, а иные даже оставляли имена знакомых лекарей.

Но Ли Сок Чжэ, в первый день рыдавший и причитавший от перемены в Ли Му Ёне, за несколько дней совершенно привык.

— Он стал самим собой. По своей вине пережил такую беду и после этого образумился — всё вернулось на круги своя.

Слушая Ли Сок Чжэ, гости не знали, плакать им или смеяться, и лица их странно кривились. На круги своя? Образумился? Ли Му Ён с самого раннего детства, ещё младенцем, был никудышным, — и вот теперь?

Но Ли Сок Чжэ сиял так, будто Ли Му Ён всегда был таким и лишь несколько месяцев поблуждал, и гостям ничего не оставалось, как молча пить чай чашку за чашкой. А один человек, в отличие от Ли Сок Чжэ, до сих пор так и не привык и сегодня тоже ошеломлённо смотрел на своего молодого господина.

— Здесь нет ни одной книги?

Молодой господин возмущается, что у него в комнате нет книг!

Да ведь, молодой господин, вы злились, когда не было женщин, но книг… книги вы никогда не спрашивали!

Сказал бы он это, да не по чину ему. Управляющий Чон Тон Хён, не смея пикнуть, раздобыл книгу. И едва молодой господин увидел обложку, как уставился на него.

— «Малое учение»?

Под этим грозным взглядом Чон Тон Хён растерялся и спросил: «Н-надо было, наверное, „Наставления для детей“ принести?» Насколько он помнил, молодой господин бросил учиться как раз на «Малом учении», поэтому он его и принёс, но читал тот его так давно, что, может, лучше было бы взять что-нибудь вроде «Наставлений для детей». Принеси он «Тысячесловие» — молодой господин, пожалуй, разозлится, что над ним смеются, но ведь и «Наставления для детей» — книга для детей, так что, может, и это не лучше. Так что же тогда делать?!

— Какую книгу вы ищете…

«Вы скажите — я и буду знать», — опасливо поглядывая на господина, пробормотал Чон Тон Хён, и Ли Му Ён тяжело вздохнул.

Хону так и хотелось хоть раз взглянуть на этого Ли Му Ёна. Что за тип! В комнате ни одной книги, все кисэн Хангёна шлют ему утешительные письма, полные исподволь сквозящего кокетства, а заглянувшие на правах друзей — все как один бездельники.

«Хангёнский повеса», говорили…

Да, когда тебя забивали насмерть, я кое-что о тебе разузнал, но ты оказался человеком без всякого понятия о долге сверх всякого воображения. Кроме шкуры, в нём не было ничего, на что стоило бы смотреть, — хоть с ума сходи. Велел управляющему принести книги, а тот подсовывает «Малое учение» и несёт что-то вроде «надо было „Наставления для детей“ принести».

«Малое учение»! Хон уже в десять лет читал «Великое учение». Раз управляющий заговорил о «Наставлениях для детей», последним, что учил Ли Му Ён, было, похоже, «Малое учение» — а значит, этот негодник бросил книги ещё лет в десять.

— Принеси и «Наставления для детей», и «Тысячесловие».

— А, может, и правда?

— Всё Четверокнижие и Пятикнижие и «Описание мест для поселения»… Нет, не надо. Я сам пойду в книжную лавку.

— Я позову книгоношу.

— Хочу сам посмотреть и выбрать. И ещё, я видел, пришли письма.

А, вот оно, наконец.

Чон Тон Хён подумал про себя. Которая из тех женщин кокетничала лучше всех? Ли Му Ён велит позвать одну из них. А потом будет распутничать с ней в своей комнате. Он был не из тех, кого заботит, что рядом отец.

Но ответ Ли Му Ёна оказался совсем другим:

— Нужные письма я отложил, а все остальные — записать, от кого, и сжечь, и если ещё придут письма, мне не передавать.

Сжечь?

Чон Тон Хён в изумлении широко раскрыл глаза. Взглянув на письма, на которые указывал Ли Му Ён, он мысленно ахнул. Кажется, почти все письма от женщин лежали там — выходит, он порывает со всеми? Чон Тон Хён поморгал и спросил:

— Но ведь тех, кого вы взяли в наложницы…

— В наложницы?

Ли Му Ён повысил голос. Чон Тон Хён в испуге умолк, а Хон от возмущения прикусил нижнюю губу.

Этот нахлебник даже «Малого учения» не одолел — а наложниц заводил?

Не человек, а туда же — завёл себе сердечные привязанности, как люди. Уму непостижимо. Хон подавил подступившее раздражение, помолчал, набираясь терпения, и спросил у Чон Тон Хёна:

— Наложница — кто… Нет, неважно. Я долго был без памяти, и в голове ещё не всё прояснилось. Поэтому спрошу: сколько у меня было наложниц?

Да уж, ясно, что не прояснилось. По одной речи видно.

Чон Тон Хён мысленно проворчал, но ответил почтительно:

— Наложниц, взятых по всем правилам, — три.

— Дети?

— Нету…

— Тогда хорошо. Письма от наложниц отложи. Я отвечу им отдельно.

Как бы то ни было, если уж взял женщин в наложницы, сжечь их письма и сделать вид, что знать их не знаешь, — не по-человечески. Надо было всё уладить как следует, так что времени было в обрез. Хон цокнул языком. Прочтя недовольство на его лице, Чон Тон Хён втянул голову в плечи.