Контент удален!

Глава 16.

 

Покинув Калькутту, Девдас некоторое время жил в Аллахабаде. Оттуда он написал Чандрамукхи:

 

«Бу, я решил никогда больше не влюбляться. Во-первых, это очень больно — любить и терять, а во-вторых, я думаю, что снова влюбиться было бы величайшей глупостью».

 

Но шли дни, и Девдас всё чаще мечтал о том, чтобы Чандрамукхи была рядом с ним. Но тут же с опаской отступал: «О нет, будет плохо, если об этом узнает Паро...»

Так что сегодня его сердце принадлежало Паро, а на следующий день — Чандрамукхи. Иногда ему казалось, что они с Чандрамукхи стоят рядом, как самые близкие друзья. В его воображении эти двое странным образом слились воедино. Иногда поздно ночью ему приходило в голову, что они обе, должно быть, уснули. При мысли о том, что они недосягаемы, его сердце сжималось от тоски, и в нём поселялось безжизненное, тщетное недовольство. После этого Девдас отправился в Лахор. Там работал Чунилал. Он узнал, что приехал его старый друг, и пришёл его встретить.

                                                                          ***

Спустя долгое время Девдас снова попробовал спиртное. Он вспомнил о Чандрамукхи, которая запрещала ему пить. Он видел её такой яркой, такой спокойной и собранной; она так сильно его любила. Парвати, казалось, забыла о нём.

Она лишь изредка вспыхивала, как фитиль лампы, который вот-вот погаснет.

 Климат здесь не подходил Девдасу. Он часто болел, у него постоянно болел живот. Однажды Дхармадас чуть не расплакался:

— Дева, ты опять заболел. Давай уедем куда-нибудь.

Девдас рассеянно ответил:

— Давай уедем.

Обычно Девдас не пил дома. Он выпивал, когда приходил Чунилал, но обычно он уходил из дома и пил где-нибудь. Домой он возвращался поздно ночью, а иногда и вовсе не приходил. Последние два дня от него не было ни слуху ни духу. Дхармадас плакал и отказывался есть и пить. На третий день Девдас вернулся домой, его тело горело в лихорадке. Он лег и больше не мог подняться. Пришли три или четыре врача и начали оказывать ему помощь.

Дхармадас сказал:

— Дэва, позволь мне написать матери в Варанаси...

Девдас поспешно остановил его:

— Боже упаси, как я могу предстать перед матерью в таком состоянии?

Дхармадас запротестовал:

— Заболеть может каждый, не стоит скрывать это от своей матери в эти трудные времена. Тут нечего стыдиться, Дэва, давай поедем в Варанаси.

Девдас отвернулся:

— Нет, Дхармадас, я не могу пойти к ней в таком виде. Дай мне выздороветь, и тогда мы навестим ее.

На мгновение имя Чандрамукхи сорвалось с губ Дхармадаса, но он так сильно ненавидел ее, что не мог заставить себя произнести его.

Девдас тоже часто вспоминал ее. Но ему не хотелось говорить об этом. Ни его матери, ни Чандрамукхи не было сообщено никаких известий; естественно, никто не приехал.

Со временем Девдас начал медленно поправляться. Однажды он сел на кровати и сказал:

— Дхармадас, давай поедем куда-нибудь ещё.

Он собрал вещи, попрощался с Чунилалом и вернулся в Аллахабад. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше. Через несколько месяцев он спросил:

— Дхарма, может, поедем в какое-нибудь новое место? Я никогда не был в Бомбее, может, съездим туда?

Он был так взволнован, что Дхармадас, хоть и неохотно, согласился. Был май, и в Бомбее было не очень жарко. После переезда Девдас пошёл на поправку. Дхармадас спросил:

— Может, вернёмся домой?

— Нет, я в порядке. Хочу ещё немного побыть здесь.

Прошёл год. Однажды августовским утром Девдас вышел из больницы в Бомбее, опираясь на Дхармадаса, и сел в коляску. Дхармадас сказал:

— Дева, предлагаю поехать к маме.

Глаза Девдаса наполнились слезами. Последние несколько дней, лежа на больничной койке, он думал о том, что у него есть все и в то же время ничего. У него была мать, старший брат, Паро, которая была ему больше, чем сестрой, и еще была Чандрамукхи. У него были все, но никто не был нужен ему.

Дхармадас тоже заплакал. Он спросил:

— Ну что, Дэва, мы идем к маме?

Девдас отвернулся и смахнул слезы.

— Нет, Дхармадас, я не хочу вот так идти к маме. Думаю, время еще не пришло.

Старый Дхармадас горестно взвыл:

— Но, Дэва, твоя мать еще жива!

Они оба понимали, насколько откровенным было это заявление. Девдас действительно был не в лучшей форме. Его печень была сильно поражена, его мучил кашель, и он часто температурил. На его лице застыла мрачная тень боли, а тело превратилось в скелет. Его ввалившиеся глаза неестественно блестели. Волосы стали жесткими и тонкими, их можно было пересчитать по прядям. Пальцы были отвратительными, истощенными и покрытыми уродливыми язвами. 

На вокзале Дхармадас спросил:

— Я куплю билеты, куда поедем, Дэва?

Девдас тщательно обдумал его слова и ответил:

— Давай сначала поедем домой, а остальное потом.

Они купили билеты до Хугли и сели в поезд. Дхармадас не отходил от Девдаса. Ближе к вечеру у Девдаса защипало в глазах, и его снова охватил жар. Он позвал Дхармадаса.

— Дхарма, сегодня мне кажется, что даже добраться до дома будет непросто.

Дхармадас испугался:

— Почему, Дэва?

Девдас попытался улыбнуться и просто сказал:

— У меня снова жар, Дхарма.

Когда они проезжали Варанаси, Девдас был в бреду. Он пришёл в себя, когда они подъезжали к Патне.

 — О нет, Дхарма, видимо, мне не суждено было увидеть маму, — сказал он.

— Дева, давай выйдем в Патне и найдём врача.

— Нет, пусть будет так. Поедем домой.

На рассвете поезд остановился в Пандуа. Всю ночь шёл дождь. Девдас встал. Дхармадас крепко спал на полу. Девдас очень осторожно коснулся его лба, не решаясь разбудить. Затем он открыл дверь и вышел. Поезд тронулся, а Дхармадас продолжал мирно спать. Дрожа от холода, Девдас вышел со станции. Он подозвал кучера экипажа и спросил:

— Эй, не могли бы вы отвезти меня в деревню Хатипота?

Он посмотрел на Девдаса, потом огляделся по сторонам и сказал:

 — Нет, бабу, дороги плохие. Мои лошади не донесут меня до места.

Встревоженный Девдас спросил:

— А можно мне паланкин?

Кучер ответил:

— Нет, бабу.

Земля словно уходила у него из-под ног, и Девдас быстро сел. Неужели это конец? На его лице было написано, что он вот-вот умрёт, и все это видели. Кучер сжалился над ним:

— Бабу, может, вам лучше повозку, запряжённую волами?

— Сколько нам ехать?

— Дороги плохие, бабу, может, пару дней и доедем.

Девдас мысленно прикинул:

«Неужели я проживу всего пару дней?»

 Но он должен был добраться до Паро. Он вспомнил все свои насмешки над ней, все пакости, которые он ей устраивал. Но он должен был сдержать своё последнее обещание. Проблема была в том, что времени оставалось мало.

Сидя в повозке, запряжённой волами, он думал о матери, и слёзы текли по его щекам. В его сознании всплыло ещё одно лицо, чистое и невинное — лицо Чандрамукхи. Он всю жизнь презирал её, считая, что она ведёт греховную жизнь. Сегодня, когда её лицо заняло почётное место рядом с лицом матери, он заплакал как никогда прежде. Он больше никогда её не увидит, возможно, она узнает об этом гораздо позже.

Но всё же он должен был навестить Паро. Он обещал увидеться с ней в последний раз. Он чувствовал, что должен сдержать обещание.

Дороги были в ужасном состоянии. Местами скопилась дождевая вода, и некоторые участки дороги были размыты. Повозка, запряжённая волами, медленно катилась вперёд. Иногда повозку приходилось толкать, а иногда безжалостно подгонять волов, но нужно было как-то преодолеть эти шестнадцать миль. Дул пронизывающий ветер, и с наступлением сумерек у Девдаса снова поднялась температура. Он с тревогой спросил:

— Кучер, сколько ещё ехать?

— Ещё восемь-десять миль, бабу.

— Поторопись, друг мой. Я дам тебе очень щедрые чаевые. — Он достал из кармана купюру в сто рупий и сказал: — Я дам тебе сто рупий — пожалуйста, поторопись.

 После этого Девдас уже не помнил, как пролетела ночь и как быстро пролетели мили, он лежал без сознания. Очнувшись утром, он спросил:

— Эй, сколько ещё? Это когда-нибудь закончится?

 Кучер ответил:

— Ещё шесть миль, бабу.

Девдас вздохнул:

— Пожалуйста, постарайся ехать быстрее, друг мой, у нас мало времени.

 Кучер не понял, но принялся хлестать волов и ругать их с удвоенной силой. Повозка катилась всё быстрее и быстрее, а Девдас всё больше нервничал. Он думал только об одном: «Встретимся? Я доеду?»

 В полдень кучер остановил повозку, накормил волов, сам перекусил и продолжил путь. Он спросил:

— Бабу, не хочешь перекусить?

— О, нет, но я очень хочу пить. Можно мне воды?

Кучер набрал воды из придорожного пруда. Вечером у Девдаса, которого трясло от лихорадки, из носа потекла кровь. Он изо всех сил схватился за нос. Потом он почувствовал, что у него кровоточат дёсны и ему трудно дышать. Задыхаясь, он прохрипел:

— Сколько ещё ехать?

— Ещё около двух миль, бабу. Мы будем на месте около десяти вечера.

С огромным трудом Девдас поднял глаза на дорогу и выдохнул:

— Боже милостивый.

— Бабу, почему вы так тяжело дышите?

Девдас не смог ответить. Повозка мчалась вперёд, но вместо десяти часов, когда она остановилась под огромным фиговым деревом перед домом заминдара из Хатипоты, была уже почти полночь.

— Бабу, приехали. Выходите.

Ответа не последовало.

Он снова позвал его, но ответа не последовало. Он с опаской поднес лампу к лицу своего пассажира и спросил:

— Бабу, ты спишь?

Глаза Девдаса были открыты, губы шевелились, но он не издавал ни звука. Кучер снова позвал его:

— Бабу.

Девдас хотел поднять руки, но не смог, по его щекам скатились две слезинки. Кучеру хватило присутствия духа, чтобы соорудить импровизированную лежанку из сена на каменной площадке, опоясывающей пипул. Затем он с трудом поднял Девдаса и переложил его с повозки на лежанку. Вокруг не было ни души; дом заминдара погрузился в глубокий сон. Девдас с трудом достал из кармана банкноту в сто рупий и протянул ее кучеру. В свете фонаря кучер увидел, что бабу смотрит на него, но не может вымолвить ни слова. Он понял, насколько серьезно его состояние, и тихо привязал деньги к концу его шали. Девдас закутался в свою шаль. Фонарь ярко горел, а его новый друг сидел у его ног, погруженный в свои мысли.

Первые лучи рассвета коснулись неба. Люди из поместья заминдара вышли из дома и увидели необычное зрелище. Под деревом лежал умирающий мужчина, одетый в шаль, дорогие туфли и с кольцами на пальцах. Вокруг него один за другим стали собираться люди.

Вскоре весть дошла до Бхуван-бабу. Он послал за доктором и сам пришел на место. Девдас по очереди смотрел на каждого из пришедших, но не мог вымолвить ни слова. Он не мог произнести ни слова. Только слезы катились по его щекам. Кучер рассказал все, что ему было известно, но знал он немного.

Пришел доктор.

— Последние мгновения, он вот-вот умрет.

Все говорили:

«Бедняга».

Парвати, сидевшая в своей комнате наверху, тоже услышала о умирающем и сказала:

«Бедняга».

Кто-то сжалился над ним и влил ему в рот немного воды, как это принято у умирающих. Девдас жалобно посмотрел на него и закрыл глаза. Он сделал еще несколько мучительных вдохов, и все было кончено.

Начались споры о том, кто будет его кремировать, кто должен к нему прикасаться, к какой касте он принадлежал и т. д. Бхуван-бабу послал за ближайшим полицейским участком. Пришел инспектор и осмотрел тело: смерть от цирроза печени, кровь в носу и во рту.

В кармане у него нашли два письма. Одно было от Дхиджодаса Мухерджи из Талшонапура, адресованное Девдасу из Бомбея: «Теперь уже невозможно отправить еще денег». Второе было от Харимати Деви из Варанаси, снова адресованное Девдасу из Бомбея: «Как ты?»

На левом запястье у него была вытатуирована первая буква его имени. Инспектор подтвердил, что это действительно Девдас. На безымянном пальце у него был золотой перстень с голубым камнем стоимостью около ста пятидесяти рупий. Дорогая, но поношенная шаль — около двухсот рупий. Инспектор составил опись его одежды и личных вещей. При этом присутствовали Бхуван-бабу и Махендра. Услышав название «Талшонапур», Махендра сказал:

— Это родной город моей матушки, если бы она могла взглянуть…

Отец отмахнулся от него:

— Ты хочешь, чтобы она сейчас пришла и опознала труп?

Инспектор согласно рассмеялся:

— Вопрос не стоит.

Хотя из писем стало ясно, что это труп брамина, никто в деревне не хотел к нему прикасаться. Поэтому пришли сжигатели трупов (представители низшей из низших каст) и забрали тело. Они кое-как сожгли его у какого-то заброшенного пруда и отбросили обугленный труп в сторону. На него слетелись вороны и стервятники, его растащили собаки и волки.

Все, кто слышал об этом, говорили: «Бедняга». Даже горничные и слуги только об этом и судачили: «Бедняга, из приличной семьи, к тому же богатый. Шаль за двести рупий, кольцо за сто пятьдесят рупий — все это теперь у инспектора, и письма тоже».

Парвати услышала эту новость утром, но в последнее время она ни на чем не могла сосредоточиться надолго, поэтому толком ничего не поняла. Но поскольку весь день все только об этом и говорили, Парвати перед закатом позвала к себе в комнату служанку и спросила:

— Что случилось? Кто умер?

 Служанка ответила:

— Ох, матушка, никто не знает. Должно быть, сама судьба привела его сюда умирать. Он пролежал там, в сырости и холоде, с прошлой ночи и умер сегодня около девяти утра.

Парвати вздохнула.

— А выяснили, кто это был?

— Махен-бабу все знает, а я почти ничего.

Она послала за Махендрой.

— Это Девдас Мукерджи из вашей деревни.

Парвати подошла к нему очень близко и пристально посмотрела на него:

— Кто? Дев-да—? Откуда ты знаешь?

— У него в кармане было два письма, матушка; одно было от Двиджодаса Мукерджи…

— Да, его старший брат, — вмешалась Парвати.

— Другой был от Харимати Деви из Варанаси.

— Да, его мать.

— Его инициалы были вытатуированы у него на запястье.

Парвати сказала:

— Да, он сделал это, когда впервые приехал в Калькутту

 — В кольце был синий камень...

— Это подарил ему дядя во время церемонии вручения нитей. Я должна идти.

Парвати бросилась вниз по лестнице.

Ошеломленный Махендра спросил:

— Матушка, куда ты идешь?

— К Девдасу.

— Его там больше нет. Они унесли его.

— О, нет, Боже милостивый, помоги мне— рыдала Парвати на бегу.

Махендра бросился вперед и преградил ей путь.

— Ты что, с ума сошла, матушка, куда ты пойдешь?

Парвати возмущенно уставилась на него:

— Махен, ты действительно принимаешь меня за сумасшедшую? Отпусти меня.

Махендра посмотрел ей в глаза и отошел в сторону, молча следуя за ней по пятам. Парвати вышла на улицу. Офицеры и клерки все еще были на работе и удивленно подняли головы. Бхуван-бабу посмотрел на них поверх очков и спросил:

— Кто там?

Махендра сказал:

— Матушка.

— Что? Куда она направляется?

Махендра сказал:

— Хочет увидеть Девдаса.

Бхуван Чоудхури закричал:

— Вы что, все сошли с ума, идите, идите и приведите ее. О, Махен, о, Парвати.

Тогда служанки и слуги собрались вокруг и Парвати упала в обморок; они отнесли ее в дом. На следующий день она пришла в себя, но не произнесла ни слова. Она лишь позвала одну из служанок и спросила:

— Он приходил ночью, да? Всю ночь напролёт...

А потом она замолчала.

 

                                                                             ***

Я понятия не имею, что стало с Парвати после стольких лет. И не хочу этого знать. Но иногда мне становится жаль Девдаса. После того, как вы прочитаете эту историю, возможно, вы почувствуете то же, что и я. Я могу сказать только одно. Если вам когда-нибудь попадётся такой же несчастный, неуправляемый негодник, как Девдас, пожалуйста, помолитесь за его душу.

Молитесь о том, что, что бы ни случилось, он не встретил бы такую же печальную смерть, как Девдас. Смерть неизбежна, но в последний момент хотя бы одно любящее прикосновение коснётся его лба; одно заботливое, тоскующее лицо должно попрощаться с ним, чтобы он умер, навсегда сохранив в памяти одну-единственную слезинку.