Глава 8.
Мудрые и осмотрительные люди не склонны выносить поспешные суждения или делать выводы, не взвесив все последствия дела. Но встречаются и такие, кто поступает с точностью до наоборот. Им недостает терпения, чтобы что-либо обдумать или довести дело до логического конца. Поддавшись сиюминутному порыву, они тут же решают: хорошо это или плохо. Вместо того чтобы глубоко заглянуть в собственную душу, они полагаются лишь на веру. Нельзя сказать, что такие люди не приспособлены к жизни — напротив, зачастую они весьма преуспевают. Если им сопутствует удача, они нередко достигают вершин успеха. Но если удача отворачивается, они оказываются на самом дне страданий, погрязнув в мутной пучине отчаяния и будучи не в силах подняться, возвыситься над обстоятельствами. Лежат они там, словно безжизненные, неодушевленные предметы. Девдас принадлежал именно к этому разряду людей.
На следующее утро он вернулся домой. Мать удивилась, увидев его.
— Дева, колледж снова закрыли? — спросила она.
Девдас рассеянно буркнул что-то вроде «м-м-м» и ушел. Вопросы отца он встретил таким же небрежным ответом. Озадаченный отец обратился к жене. Та, рассудив здраво, ответила:
— Должно быть, снова закрыли из-за сильной жары.
Следующие пару дней Девдас провел в беспокойном смятении. Ему никак не удавалось получить желаемое — побыть хоть несколько минут наедине с Парвати. Спустя два дня он случайно встретил мать Парвати, и она сказала:
— Раз уж ты здесь, дитя, оставайся на свадьбу Паро.
Девдас ответил:
— Хорошо.
Каждый день после обеда Парвати ходила к реке за водой. В тот день она тоже пришла туда с медным кувшином, пристроенным на бедре. Она увидела Девдаса: он сидел под деревом с удочкой в руках.
На мгновение Парвати подумала о том, чтобы повернуть назад. Она подумала, что тихо наполнит кувшин и незаметно уйдет. Но от волнения ей не удалось ни то, ни другое. Когда она ставила кувшин на каменные ступени, она, должно быть, издала какой-то звук. Девдас быстро поднял голову.
Он поманил ее рукой и позвал:
— Паро, иди сюда.
Парвати медленно подошла и встала рядом с ним. Девдас на мгновение поднял на нее взгляд. Затем он снова уставился в пустоту — на однообразный, бесконечный поток реки.
Парвати спросила:
— Дев-да, ты хочешь со мной поговорить?
Девдас ответил, не оборачиваясь:
— Хм-м. Садись.
Парвати не села. Она стояла, глядя себе под ноги. Но когда долгое время никто не произносил ни слова, она начала медленно отступать назад к ступеням. Девдас лишь раз взглянул на нее. Затем он снова повернулся к реке и сказал:
— Послушай.
Парвати вернулась к нему. Но так как Девдас все еще не решался ничего сказать, она снова пошла прочь. Девдас сидел неподвижно, словно окаменев. Чуть позже он обернулся и увидел, что Парвати, наполнив кувшин, уже собирается уходить. Он смотал леску, подошел к ступеням и сказал:
— Я пришел.
Парвати просто поставила кувшин на место, она не проронила ни слова.
— Я вернулся, Паро.
Парвати долго молчала. Наконец она тихо спросила:
— Зачем?
— Ты сама просила меня вернуться, разве не помнишь?
— Нет.
— Что это значит, Паро? Неужели ты не помнишь ту ночь?
— Помню. Но теперь всё это бессмысленно, не так ли?
Голос её был спокоен, но тон — резким. Девдас не уловил скрытого смысла её слов. Он сказал:
— Прости меня, Паро, тогда я не знал.
— О, пожалуйста, замолчи. Я даже слышать этого не хочу.
— Я добьюсь согласия родителей, чего бы мне это ни стоило. Ты только...
Парвати бросила на него гневный взгляд.
— У тебя есть родители, а у меня — нет? Их согласие не имеет значения?
Девдас растерялся.
— Конечно, имеет, Паро, но они уже дали согласие, просто ты...
— Откуда ты знаешь, что они дали согласие? Они его не давали.
Девдас попытался улыбнуться, но безуспешно:
— О нет, они не возражают, я знаю. Только ты должна...
Парвати резко перебила его:
— Я должна... с тобой? Стыд и срам!
Глаза Девдаса вспыхнули гневом.
— Паро, ты забыла про меня?
Сначала Парвати слегка вздрогнула от неожиданности. Но тут же взяла себя в руки и заговорила спокойно, но холодно:
— Нет. Разве я могла бы? Я знаю тебя с детства, и самые ранние мои воспоминания связаны со страхом перед тобой... Так ты пришел снова угрожать мне? Но с чего ты взял... что я забыла тебя? — Она смело взглянула ему в глаза и выпрямилась.
Девдас лишился дара речи. Он медленно произнес:
— Ты всегда боялась только меня и больше никого?
Голос Парвати звучал твердо:
— Нет, больше никого.
— Это правда?
— Да. У меня нет к тебе доверия. Тот, к кому я ухожу, — богат, мудр, спокоен и терпелив. Он человек верующий. Родители желают мне добра: они бы никогда не допустили, чтобы я попала в руки такого безжалостного, безрассудного и неразумного человека, как ты. А теперь, пожалуйста, пропусти меня.
Девдас помедлил долю секунды, он даже словно бы собрался дать ей пройти. Но в следующее мгновение твердо встал на месте и сказал:
— Какое высокомерие.
Парвати ответила:
— А почему бы и нет? Если ты можешь быть высокомерным, то и я могу. Пусть ты красив, но это твое единственное достоинство, а я обладаю и красотой, и достоинствами. Твоя семья богата, но и мой отец не нищий. К тому же через несколько дней я стану богаче тебя.
Девдас онемел от изумления.
Парвати продолжала:
— Ты, должно быть, думаешь, что можешь причинить мне большой вред, что ж, я знаю, что ты можешь навредить мне — пусть не сильно, но можешь. Хорошо, дерзай. Но сейчас позволь мне уйти.
Девдас был ошарашен.
— Как же я могу тебе навредить?
Парвати тут же ответила:
— Опозорив мое имя. Ну что ж, давай, делай свою подлость!
Девдас посмотрел на нее с болью в глазах. Все, что он смог сказать, было:
— Ты думаешь, я стану топтать твое имя в грязи?
Парвати криво усмехнулась, и в этой усмешке сквозила горечь.
— Давай, опорочь меня, расскажи всем, что той ночью я приходила к тебе совсем одна. Уверена, это доставит тебе огромное удовольствие.
Ее гордые губы дрогнули от боли. В Девдасе закипел вулкан гнева и унижения. Он пробормотал себе под нос:
— Значит, ты думаешь, что я хочу опозорить тебя и могу получить от этого удовольствие?
В следующее мгновение он развернул удочку, держа её за толстый конец, он произнес:
— Знаешь, Паро, человеку не подобает обладать такой красотой. Она лишь делает тебя тщеславной.
Понизив голос, он продолжил:
— Разве не очевидно? Луна отмечена пятнами, потому что она прекрасна; черный шмель кружит над безупречной красотой лотоса. Давай-ка я изуродую твое лицо и испорчу это совершенство.
Девдас был вне себя. Крепко сжав удочку, он взмахнул ею и нанес скользящий удар по лбу Парвати. Ее лицо тут же залило кровью. Рваная рана тянулась от линии роста волос до левой брови. Она осела на землю и закричала.
— Дев-да, как ты мог?!
Девдас ломал удочку на мелкие куски и швырял их в реку, бамбуковые обломки плыли по воде. Он ответил с нарочитым спокойствием:
— Пустяки — просто царапина, вот и всё.
Парвати зарыдала с новой силой:
— О Боже, Дев-да!
Девдас оторвал полоски от своей тонкой хлопковой рубашки, смочил их
в воде и принялся перевязывать ей голову, приговаривая:
— Чего ты боишься, Паро? Рана скоро заживет — останется лишь след. Если кто спросит — солги или же можешь сказать правду и открыть свой позор.
— О, Боже...
— Стыдись, Паро... замолчи. Я просто оставил тебе метку на память о нашей последней встрече. Ты ведь будешь время от времени смотреть на это миловидное лицо в зеркало, правда? — Он, казалось, был готов уйти, не дожидаясь ответа.
Парвати горько заплакала:
— О, Дев-да...
Девдас вернулся, в уголке его глаза блестела слеза.
— Что случилось, Паро?
— Пожалуйста, никому не говори.
Девдас тут же подался вперед, коснулся губами ее волос и сказал:
— Разве я мог бы... Ты мне не чужая, Паро. Разве ты не помнишь, как в детстве я часто трепал тебя за уши, когда ты шалила?
— Дев-да, пожалуйста, прости меня.
— Об этом даже не нужно просить. Паро, неужели ты забыла меня? Разве я когда-нибудь долго сердился на тебя? Разве я когда-нибудь тебя не прощал?
— Дев-да...
— Паро, ты знаешь, я не мастер говорить красиво. И я не привык сперва думать, а потом действовать. Я просто бросаюсь в омут, а думаю уже потом. — Девдас положил руку ей на голову. — Ты сделала мудрый выбор. Со мной ты не нашла бы счастья. Но знай одно: твой Дев-да держал бы небеса в левой руке, будь ты рядом с ним.
Они услышали голоса, кто-то приближался из-за поворота. Парвати медленно спустилась по ступеням в воду. Девдас ушел. Когда Парвати вернулась домой, уже стемнело. Бабушка заговорила с ней, не поднимая глаз:
— Паро, дитя, ты что, сначала вырыла пруд, а потом пошла за водой? — Но слова замерли у нее на устах. Она взглянула на лицо Парвати. На губах застыл крик:
— О,Боже, как это случилось?
Рана все еще кровоточила, и с лоскутов ткани капала кровь. Бабушка воскликнула:
— О, Боже, Паро, а ведь тебе скоро выходить замуж!..
Парвати спокойно поставила горшок на землю. На шум прибежала мать. Увидев Парвати, она всплеснула руками и воскликнула:
— Ох, Паро, как же это случилось?
Паро совершенно невозмутимо ответила:
— Я поскользнулась и упала на ступеньках. Ударилась головой о кирпичи и поранилась.
Все тут же окружили её заботой и вниманием. Девдас оказался прав: рана была неглубокой и затянулась за неделю.
Прошло еще почти десять дней. И вот однажды вечером в дом Чакраварти прибыл заминдар деревни Хатипота, Шри Бхуванмохан Чоудхури, в праздничном наряде жениха. Церемония была скромной. Бхуван-бабу не был глупцом и не собирался устраивать пышное зрелище из своей второй свадьбы.
Жениху было далеко за сорок; он был светлокожим, полным, грузным, с усами с проседью и стремительно редеющими волосами. Кое-кто посмеивался в кулак, другие же предпочитали хранить молчание. С некоторым смущением Бхуван-бабу занял место под свадебным навесом. Женщины воздержались от привычных шуток и подначек: суровое выражение лица жениха совсем не располагало к веселью.
Когда настал момент, и жених с невестой впервые взглянули друг на друга, Парвати пристально посмотрела на Бхуван-бабу, и на ее губах заиграла легкая улыбка. Бхуван-бабу же с подчеркнутой скромностью потупил взор. Соседки прыснули со смеху.
Нилкантха-бабу, отец Парвати, суетился, руководя приготовлениями. Он чувствовал себя несколько неловко с таким зятем — мужчиной уже немолодым. Нараян Мукхерджи, отец Девдаса, взял на себя роль хозяина дома. Будучи человеком опытным, он не допустил ни единой заминки во время церемонии.
Радостное событие завершилось в мире и согласии. На следующее утро Бхуван-бабу передал Нилкантхе-бабу шкатулку с украшениями. Через несколько минут они уже сверкали и переливались на Парвати. Глядя на это, её мать украдкой вытерла глаза краем сари. Рядом стояла жена заминдара.
Она ласково упрекнула её:
— Не омрачай этот день слезами, сестрица.
Когда стемнело, Манорама отвела Парвати в сторону, в одну из комнат, и благословила её со словами:
— Всё это к лучшему. Вот увидишь, в грядущие годы ты будешь счастлива, как никто другой.
Парвати улыбнулась и ответила:
— Конечно, я буду счастлива. А ведь вчера я была на волосок от гибели.
— Что ты такое говоришь?
— Время всё покажет.
Манорама сменила тему и сказала:
— Хотела бы я притащить сюда Девдаса и показать ему это чудесное видение.
Парвати словно очнулась от забытья.
— Ты сможешь? — спросила она.
От её тона у Манорамы мороз пробежал по коже.
— Зачем, Паро?
Парвати покрутила браслет на запястье и произнесла:
— Я хотела бы в последний раз коснуться его ног, прежде чем уеду.
Манорама прижала её к себе, и обе девушки вдоволь наплакались. Сгустились сумерки. Бабушка толкнула дверь снаружи и крикнула:
— Эй, Паро, Мано, выходите-ка сюда!
В ту же ночь Парвати уехала в дом своего мужа.
