Глава 5.
По словам бабушки, Парвати только что исполнилось тринадцать. Это был тот возраст, когда тело девочки-подростка внезапно расцветало и наполнялось жизнью. В один прекрасный день семья вдруг осознала, что их маленькая девочка уже повзрослела. И теперь возникла спешка с ее замужеством. Эта тема не сходила с уст в доме Чакраварти последние несколько дней. Мать очень грустила и постоянно твердила мужу:
— И правда, мы больше не можем удерживать Паро при себе.
Они не были богаты. Но, к счастью, девочка была очень хороша собой. Если бы красота в этом мире имела цену, Парвати не доставила бы им ни единой минуты беспокойства. Стоит упомянуть еще кое-что. До тех пор в их семье поводом для волнения были свадьбы сыновей, а не дочерей. Существовал обычай: за выдачу девушки замуж полагалось получать выкуп, а при женитьбе юноши — платить его.
Даже отец Нилкантхи-бабу получил выкуп, когда выдавал замуж свою дочь. Но сам Нилкантха-бабу терпеть не мог этот обычай. Он вовсе не собирался продавать Парвати и наживаться на этом.
Мать Парвати знала об этом, поэтому часто торопила мужа с замужеством дочери. Долгое время она лелеяла мечту, пусть и несбыточную, что ей удастся выдать дочь за Девдаса. В конце концов, эта идея не казалась такой уж невыполнимой. Она надеялась, что поможет тонкий, ненавязчивый намек. Возможно, именно поэтому бабушка Парвати попыталась завести разговор с матерью Девдаса:
— Твой Девдас и моя Паро... они так близки друг другу — поистине редкое зрелище.
Мать Девдаса ответила:
— А почему нет, тетушка? Они ведь выросли вместе, словно брат и сестра.
— Да-да, именно поэтому я и чувствую... Вспомните только, как она плакала, когда Девдас уезжал в Калькутту. А ведь ей было всего восемь лет. Одно письмо от Девдаса — и она была счастлива весь день. Мы ведь всё это время всё понимали.
Мать Девдаса поняла все эти прозрачные намеки. Она улыбнулась про себя. В этой улыбке было больше грусти, чем насмешки. Она тоже всё это видела и тоже любила Парвати. Но семья Чакраварти была купеческой. К тому же они жили по соседству. Какой позор.
Она сказала:
— Знаете, тетушка, отец Девдаса твердо решил не женить его в таком возрасте, пока он еще учится. Он всегда говорил мне, что женитьба старшего сына, Двиджодаса, в раннем возрасте была большой ошибкой. Тот так и не смог завершить образование.
Бабушка Парвати очень смутилась. Но все же продолжила:
— Возможно, так оно и есть, дочка. Но ведь Паро, дай ей Бог здоровья, так выросла, расцвела, и если бы Нараян не возражал...
Мать Девдаса остановила ее:
— Нет, тетушка. Я не могу заставить себя сказать ему об этом. Если я предложу женить Девдаса сейчас, он очень рассердится.
На этом разговор, казалось, был исчерпан. Но женщины не умеют хранить тайны. За ужином мать Девдаса завела об этом речь перед мужем.
— Сегодня бабушка Паро говорила о том, чтобы выдать ее замуж.
Мукхерджи-бабу поднял глаза.
— Да, она, похоже, сильно выросла. Было бы разумно поскорее выдать ее замуж.
— Вот она сегодня и подняла этот вопрос. Сказала, что если бы Девдас...
Он нахмурился и спросил:
— Что ты ответила?
— Что тут скажешь? Они очень близки. Но я не могу привести в дом невесту из такой семьи торговцев, как у них. К тому же они наши соседи. Стыд и позор.
Мукхерджи-бабу был доволен ответом.
— Совершенно верно. Мы не можем стать посмешищем. Не обращай внимания на все эти разговоры.
Жена криво усмехнулась:
— Не буду. Но и ты не забывай о своих словах.
Муж с серьезным видом поднес кусок еды ко рту и произнес:
— Если бы я поступал так, как ты говоришь, это огромное поместье давно бы развеялось по ветру.
Бог сохранит его заминдари на долгие годы.
Но давайте взглянем на горе Парвати. Когда до Нилкантхи-бабу дошли слухи об этом сватовстве и последовавшем отказе, он позвал мать и отчитал её:
— Мама, зачем ты это сделала?
Бабушка молчала.
Нилкантха-бабу продолжал:
— Нам не нужно униженно просить людей о замужестве дочери. Скорее, всё должно быть наоборот. Моя дочь недурна собой. Вот увидишь — на этой же неделе я устрою её брак. Это вовсе не проблема.
Но для Парвати это означало конец света. С самого детства она была уверена, что имеет некие права на своего Дев-ду. Никто не преподносил ей эти права на блюдечке. Поначалу она даже не осознавала, что именно так воспринимает Девдаса. Но с годами это чувство так мягко и верно утвердилось в её душе, что, хотя прежде она не ощущала его явственно, теперь, при одних лишь разговорах о возможной потере любимого, в её сердце разразилась буря.
Однако о Девдасе того же сказать было нельзя. В детстве он в полной мере пользовался своими «правами» на Парвати. Но, уехав в Калькутту и открыв для себя иные интересы и радости, он словно отпустил её из своей жизни. Он и не подозревал, что Парвати, живя своей простой деревенской жизнью, изо дня в день хранила его образ в сердце.
Парвати казалось, что человек, который всегда принадлежал только ей и исполнял любые её прихоти, вряд ли ускользнет от неё лишь потому, что детство сменилось юностью. Кто тогда думал о замужестве? Кто знал, что детские узы не могут быть вечными, если они не скреплены брачными обетами? Известие о том, что их брак невозможен, тяжким ударом легло ей на сердце, словно разрывая на части все мечты и желания, которые она там лелеяла.
Но у Девдаса по утрам были уроки, а днем стоял такой зной... По вечерам ему оставалось лишь гулять. Поэтому он часто наряжался, брал трость и отправлялся на луга. Парвати, утирая слезы, смотрела на него из своего окна. Мысли теснились в ее голове. Она понимала: они оба повзрослели, и после долгой разлуки их сковывала неловкость. На днях Девдас просто ушел, постеснявшись даже толком заговорить с ней.
Девдаса посещали схожие мысли. Порой ему хотелось поговорить с Парвати, как следует рассмотреть ее. Но тут же приходила мысль:
«Как это будет выглядеть?»
Здесь, в деревне, не было ни калькуттской суеты, ни волнений, ни развлечений, поэтому его часто одолевали воспоминания о детстве. Та самая Паро, с которой он когда-то играл, теперь повзрослела.
Парвати тоже часто думала о том, что Дев-да теперь стал Девдасом-бабу. В последнее время он редко заходил к ним в дом. Иногда, уже в сумерках, он стоял во дворе и окликал:
— Тетушка, как дела?
Тетушка отзывалась:
— Заходи, сынок.
Он тут же отвечал:
— О нет, тетушка, не сейчас. Я иду гулять.
Иногда Парвати находилась наверху, а порой оказывалась прямо перед ним. Пока он разговаривал с тетушкой, она медленно отходила в сторону. По ночам в комнате Девдаса горел свет. Парвати могла часами смотреть на это освещенное окно, но больше ничего не было видно.
Парвати была гордой девушкой. Она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал, какой ад она переживает. Да и какой в этом был смысл? Жалость окружающих она бы не вынесла, а осуждение ей было тем более ни к чему.
Манорама вышла замуж в прошлом году, но к мужу еще не переехала, поэтому иногда заглядывала к ним. Раньше подруги часто обсуждали замужество и всё, что с ним связано. Об этом всё ещё иногда заговаривали, но Парвати никогда не поддерживала разговор: она либо молчала, либо переводила тему.
Отец Парвати уехал, чтобы договориться о её замужестве. Однажды ночью он вернулся, уже обо всём условившись. Женихом оказался не кто иной, как Бхуван Чоудхури — заминдар из деревни Хатипота, расположенной милях в двадцати оттуда, в округе Бурдван. Говорили, что он весьма состоятелен и ему ещё нет сорока. Годом ранее он овдовел — отсюда и желание жениться снова. Новость эта пришлась по душе не всем в доме; на самом деле, большинство было недовольно. Но оставался непреложный факт: так или иначе, от Бхувана Чоудхури предстояло получить от двух до трех тысяч рупий, поэтому женщины помалкивали.
Однажды днём, когда Девдас сел обедать, к нему подсела мать и сказала:
— Ну вот, Паро выходит замуж.
Девдас поднял глаза и спросил:
— Когда?
— В этом месяце. Вчера приходили смотреть невесту. Жених приезжал сам.
Девдас удивился:
— А я ведь ничего об этом не знал, мама.
— Откуда бы тебе знать? Жених — вдовец, довольно немолодой. Но, говорят, человек он обеспеченный, Паро будет жить хорошо.
Девдас опустил взгляд и продолжил есть. Мать продолжала:
— Они хотели сосватать её в нашу семью.
Девдас поднял глаза:
— И?
Мать рассмеялась:
— О нет, это невозможно. Они ниже нас по положению — семья торговцев, к тому же наши ближайшие соседи... просто позор. — Мать поморщилась.
Девдас молча наблюдал за ней.
Помолчав несколько минут, мать снова заговорила:
— Я ведь говорила об этом твоему отцу.
— И что он сказал?
— А что он мог сказать? Он не позволит опозорить имя семьи — вот что он мне ответил.
Девдас больше не проронил ни слова.
В тот день после обеда Манорама и Парвати беседовали. Глаза Парвати были полны слез, и казалось, что Манорама только что их утерла.
— Ну, и какой у тебя выбор?
Парвати снова вытерла глаза и сказала:
— Какой выбор? А разве ты сама выбирала себе мужа?
— Это другое дело. Пусть я его и не выбирала, но он мне и не был противен, так что я совсем не страдала. А ты, похоже, сама накликала на себя беду.
Парвати не ответила. Она лишь молча задумалась. Манорама тоже поразмыслила немного, а затем спросила:
— Слушай, Паро, а сколько лет жениху?
— Чьему жениху?
— Твоему.
Парвати прикинула в уме и сказала:
— Наверное, девятнадцать.
Манорама была ошарашена. Она сказала:
— Но... я слышала, ему под сорок.
На этот раз Парвати тихо рассмеялась. Она сказала:
— Мано-диди, я, право, не знаю, много ли на свете женихов, которым под сорок. Но я точно знаю, что моему жениху около двадцати.
Манорама вгляделась в ее лицо и спросила:
— Как его зовут?
Парвати снова рассмеялась:
— Разве ты не знаешь?
— Откуда мне знать?
— Не знаешь? — Ну хорошо, слушай, — с легкой улыбкой начала она, но тут же посерьезнела, приблизилась к уху Манорамы и прошептала: — Разве ты не знаешь... Шри Девдас...
Сначала Манорама вздрогнула от неожиданности. Потом отстранила ее и сказала:
— Не надо надо мной подшучивать. Говори сейчас, пока ты еще не вышла за него замуж...
— Но я же только что сказала.
Манорама расстроилась:
— Если его действительно зовут Девдас, то почему ты так горько плачешь?
Взгляд Парвати вдруг потускнел. Подумав немного, она произнесла:
— Верно. Больше мне не следует плакать.
— Паро?
— Что такое?
— Почему бы тебе не рассказать мне всё, сестренка? Я ничего не понимаю.
Парвати ответила:
— Но я же только что всё тебе рассказала.
— А я не поняла ни слова.
— И никогда не поймешь. — Парвати отвернулась.
Манорама почувствовала, что Парвати что-то скрывает и не собирается открывать ей душу. Ей стало очень обидно.
— Паро, если тебя что-то печалит, позволь мне разделить с тобой эту печаль. Я хочу лишь одного, чтобы ты была счастлива. Если у тебя есть тайны, которыми ты не хочешь делиться, пусть так и будет. Но, пожалуйста, не смейся надо мной.
Парвати тоже расстроилась. Она сказала:
— Я не смеюсь над тобой, диди. Я рассказала всё, что знаю. Я знаю, что моего мужа зовут Девдас и ему девятнадцать или двадцать лет, — вот что я тебе сказала.
— Но я слышала, что тебя сватают в другую семью?
— Что значит «сватают»? Кого? Бабушка ведь замуж не собирается. Если кто и выйдет замуж, так это я, а я никаких подобных новостей не слышала.
Манорама сделала вид, что собирается рассказать Парвати всё, что ей стало известно.
Парвати остановила её и сказала:
— О, это... я всё это уже слышала.
— И что же тогда? Девдас...
— Что он?
Манорама, сдерживая улыбку, спросила:
— Так вы собираетесь сбежать вместе? Всё уже тайно спланировали?
— Пока ничего не спланировано.
— Тогда, я правда не понимаю, о чём ты говоришь, Паро.
Парвати ответила:
— Значит, я спрошу Дев-ду и всё тебе объясню.
— О чём ты его спросишь? Женится он на тебе или нет?
Парвати кивнула.
— Да.
Манорама едва могла говорить, настолько она была ошеломлена.
— Как это,Паро? Ты сама собралась его спросить о замужестве?
— А что в этом такого?
Манорама всё ещё пребывала в изумлении.
— Конечно, я сама. Кто же ещё задаст ему этот вопрос?
— Тебе не будет стыдно?
— Нет. Разве мне было стыдно говорить об этом тебе?
— Я девушка, твоя подруга... а он — мужчина, Паро.
Парвати рассмеялась:
— Ты подруга, ты мне близкий человек... а разве он мне чужой? Если я могу сказать что-то тебе, разве я не могу сказать это ему?
Манорама смотрела на неё с изумлением.
Парвати улыбнулась ей:
— Мано-диди, ты носишь синдур в волосах, но не знаешь, что такое муж. Если бы он был моим мужем, я бы не оказалась в таком положении, несмотря на весь стыд и смущение. Диди, разве та, кто решилась на самоубийство, станет думать, горький яд или сладкий? Я не стыжусь его.
Манорама вгляделась в её лицо. Немного погодя она спросила:
— Что же ты ему скажешь? «Позволь мне припасть к твоим стопам»?
Парвати кивнула и ответила:
— Именно так я и скажу, Диди.
— А если он откажет?
Парвати долго молчала, а потом произнесла:
— Не знаю, что я тогда буду делать.
По дороге домой Манорама думала:
— Поразительная стойкость. Какое мужество! Я бы скорее умерла, чем заговорила так.
Такова была правда. Парвати была права: существовали такие женщины, как Манорама, — они носили синдур и железные браслеты, знаки замужества, но не вкладывали в это никакого подлинного смысла.
