Глава 7.
На следующий день у Девдаса состоялся короткий разговор с отцом.
— Ты не дашь мне покоя до самой моей смерти. Так что меня не удивляет, что ты говоришь подобное. — сказал отец.
Девдас сидел молча, с виноватым видом.
Отец добавил:
— Я не хочу иметь к этому никакого отношения. Вы с матерью можете поступать как знаете.
Услышав это, мать Девдаса запричитала:
— О, Боже, дожить до такого дня!
В тот же день Девдас собрал вещи и уехал в Калькутту. Когда Парвати узнала об этом, на её и без того застывшем лице появилась каменная улыбка. Она не проронила ни слова. Никто не видел их накануне ночью, и она никому ничего не рассказывала. Но пришла Манорама и спросила:
— Паро, говорят, Девдас уехал?
— Да.
— И что же он собирается делать?
Парвати и сама не знала ответа на этот вопрос. Последние несколько дней она ни о чем другом не думала. Но она никак не могла решить, стоит ли ей надеяться или же надежды нет вовсе. И всё же верно, что в подобных обстоятельствах, когда мы мечемся между надеждой и страхом, чувствуя себя совершенно растерянными и сбитыми с толку, мы все больше склоняемся к надежде. Волей-неволей мы смотрим в будущее с ожиданием чего-то хорошего. В своем нынешнем состоянии Парвати надеялась, что минувшая ночь и всё, что она принесла, не пройдут даром. Если же всё пойдет иначе, она понятия не имела, что будет делать. Ей представлялось, что Дев-да вернется, позовет её и скажет:
«Паро, пока я жив, я не допущу, чтобы ты вышла замуж за другого.»
Но спустя несколько дней Парвати получила письмо:
«Парвати,
Последние два дня я думал о тебе. Ни отец, ни мать не хотят, чтобы мы поженились. Чтобы сделать тебя счастливой, мне пришлось бы нанести им такую рану, которая мне не под силу. К тому же, как мы могли бы пойти на это против их воли? Не знаю, доведется ли мне еще когда-нибудь написать тебе, поэтому должен все объяснить в этом письме. Твоя семья, как тебе известно, не принадлежит к знати.
Мать отказывается искать союза с купеческим родом, а союз с соседями считает совершенно неприличным. Что же до отца... ну, ты и сама все знаешь.
События той ночи причиняют мне сильную боль — я понимаю, что именно могло заставить такую гордую душу, как твоя, пойти на столь решительный шаг.
И еще одно: я никогда не чувствовал, что люблю тебя безмерно, даже сейчас я не ощущаю в сердце глубокой скорби из-за тебя. Мне просто горько от того, что ты будешь страдать из-за меня. Постарайся забыть меня... Молюсь, чтобы тебе это удалось.
Девдас»
***
Пока Девдас не опустил письмо в почтовый ящик, он был в одном настроении. Но стоило письму покинуть его руки, как он ощутил нечто совершенно иное. Словно стрела, выпущенная из лука, оно улетело прочь, а он смотрел ему вслед с глубокой тревогой. Непонятный страх медленно, но, верно, сжимал его сердце. Как эта стрела — его послание — достигнет её? — думал он. — Будет ли ей больно? Выживет ли она?
Возвращаясь с почты, он думал лишь о том, как в ту ночь она склонила голову к его ногам и плакала. Правильно ли он поступил? И больше всего его мучил вопрос: почему родители были против неё, ведь она ничуть не была виновата в своем происхождении? С возрастом и пониманием жизни, пришедшим к нему за время пребывания в Калькутте, Девдас пришел к убеждению: нельзя губить человеческую жизнь ради сохранения статуса, который сам по себе был лишь плодом ограниченного мышления. Если Паро решит расстаться с жизнью, если побежит к реке с таким намерением, разве не станет это вечной занозой в его совести?
Он вернулся в свою комнату. В то время он жил в пансионе, общем доме для постояльцев. Он давно съехал от дяди: та жизнь ему совсем не подходила. В соседней комнате уже девять лет жил юноша по имени Чунилал. Его затянувшееся пребывание в Калькутте было посвящено попыткам сдать экзамены на степень бакалавра, успеха тот пока не добился, а потому всё еще жил в пансионе. Чунилал ушел на вечернюю прогулку и должен был вернуться лишь на рассвете. В доме больше никого не было. Пришла служанка и зажгла лампы.
Девдас закрыл дверь и лег.
Один за другим обитатели пансиона стали возвращаться. Во время ужина они звали Девдаса, но он не встал. Чунилал никогда не возвращался домой по ночам, и этот день не стал исключением. Было уже почти час ночи. Девдас был единственным, кто не спал в доме.
Когда Чунилал вошел в дом, остановился перед дверью Девдаса и заметил, что, хотя дверь и закрыта, внутри горит лампа.
— Девдас, ты не спишь?
Девдас отозвался изнутри:
— Не сплю. А почему ты вернулся так рано?
Чунилал слегка улыбнулся и сказал:
— Да, что-то я неважно себя чувствую, — и отошел. Вскоре он вернулся и попросил:
— Девдас, открой, пожалуйста, дверь.
— Зачем?
— У тебя есть табак?
— Есть. — Девдас открыл дверь. Чунилал принялся набивать кальян и спросил: — Почему ты до сих пор не спишь?
— А ты что, спишь каждую ночь?
— А ты — нет? — в голосе Чунилала прозвучала легкая ирония. — А я-то думал, что такие примерные юноши, как ты, никогда не засиживаются допоздна. Для меня это новость.
Девдас промолчал. Чунилал неспешно курил кальян и заговорил снова:
— Девдас, с тех пор как ты вернулся домой, ты сам не свой. Выглядишь очень расстроенным.
Девдас был погружен в свои мысли. Он не ответил.
— Ты не слишком счастлив, верно?
Внезапно Девдас приподнялся на постели. Он с надеждой посмотрел на Чунилала и спросил:
— Скажи, Чуни, а ты никогда не расстраиваешься?
Чунилал рассмеялся:
— Никогда.
— И ты никогда в жизни не страдал?
— К чему ты спрашиваешь?
— Просто хочу знать.
— Давай отложим этот разговор на другой раз.
— Чуни, а где ты проводишь ночи?
Чунилал мягко улыбнулся.
— Разве ты не знаешь? — сказал он.
— Знаю, но не совсем точно.
Лицо Чунилала озарилось восторгом. За долгие годы он утратил даже то чувство неловкости, которое обычно сопровождает подобные разговоры. В экстазе он зажмурился и произнес:
— Девдас, если ты действительно хочешь узнать, тебе нужно увидеть всё самому. Пойдешь со мной завтра?
Девдас задумался. Затем сказал:
— Я слышал, что в том месте, куда ты ходишь, царят веселье и радость, и там никогда не бывает грустно. Это правда?
— Чистая, неприкрытая правда.
— Если так, то, пожалуйста, возьми меня с собой — я пойду.
На следующий день, незадолго до сумерек, Чунилал зашел в комнату Девдаса и застал его за лихорадочными сборами чемодана. Удивленный,
— Эй, ты что, уезжаешь?
Девдас ответил, не оборачиваясь:
— Конечно.
— Куда?
— Собираюсь в дорогу.
Чунилал рассмеялся, подумав: «Неплохо придумано». Вслух же он спросил:
— Ты собираешься везти туда все свои вещи?
— А где же мне их оставить?
Чунилал недоумевал:
— А где я оставляю свои вещи? Они остаются здесь, в комнате.
Девдас словно очнулся. Он поднял глаза, в которых читался стыд, и сказал:
— О нет... Чуни, я сегодня уезжаю домой.
— Что? А когда вернешься?
Девдас покачал головой:
— Я больше не вернусь.
Чунилал изумленно уставился на него. Девдас продолжал:
— Возьми эти деньги, расплатись ими по всем моим долгам. Если что-то останется, можешь смело раздать слугам и горничным. Я больше никогда не вернусь в Калькутту.
Он пробормотал про себя: «Я многое потерял — слишком многое, приехав в Калькутту».
Теперь он видел всё ясно, словно спала пелена, застилавшая глаза в пылу юности. Мысли его вернулись в детство: те полузабытые, а порой и осмеиваемые деревенские дни вдруг показались ему куда более ценными и дорогими, чем вся отточенная утонченность Калькутты. Взглянув на Чунилала, он произнес:
— Чуни, образование, учеба, знания, успех — всё это дает лишь иллюзию счастья; как ни крути, всё это служит лишь тешению собственного «я»...
Чунилал перебил его и воскликнул:
— Значит, ты больше не будешь учиться?
— Нет. Из-за учебы я многое потерял. Знай я заранее, что продвинусь в науках лишь настолько, ни за что не поехал бы в Калькутту.
— Что с тобой такое?
Девдас задумался. Затем сказал:
— Я всё расскажу тебе, если мы еще когда-нибудь встретимся.
Было уже почти девять вечера. Все, включая Чунилала, с изумлением наблюдали, как Девдас грузит свои вещи в экипаж и навсегда покидает этот дом. Когда он уехал, Чунилал вернулся внутрь и сердито воскликнул:
— Никогда не угадаешь, чего ждать от этих желторотых юнцов!
