Глава 4.
Так прошел целый год. Но всё не могло оставаться по-прежнему. Мать Девдаса начала сильно беспокоиться. Она позвала мужа на разговор:
— Дева растет необразованным увальнем, сделай же что-нибудь.
Мукхерджи-бабу подумал и сказал:
— Пусть едет в Калькутту. Поживет у Нагена и закончит учебу.
Наген-бабу был братом матери Девдаса. Вскоре об этом решении узнали все. Парвати была потрясена этой новостью. Оставшись с ним наедине, она ухватилась за руку Девдаса и спросила:
— Дев-да, ты правда едешь в Калькутту?
— Кто сказал?
— Дядя сказал.
— Чепуха... Я никуда не поеду.
— А если он заставит?
— Заставит? — Девдас презрительно скривился.
Парвати было ясно: на свете нет человека, способного заставить его что-либо сделатьОбрадованная таким поворотом событий, она снова повисла у него на руке, закружилась, заглянула ему в лицо и со смешком сказала:
— Смотри же, не уезжай, Дев-да.
— Никогда.
Но сдержать это обещание ему не удалось. После долгих уговоров и брани отцу все же удалось отправить его в Калькутту в сопровождении Дхармадаса. В день отъезда Девдасу было очень грустно. Он не испытывал ни малейшего любопытства или волнения по поводу нового места, которое ему предстояло увидеть. В тот день Парвати не отходила от него ни на шаг. Она горько плакала, но никто не обращал на это внимания. Потом она перестала разговаривать с Девдасом. Но он позвал ее и сказал:
— Послушай, Паро, я скоро вернусь. А если мне не разрешат приехать — я сбегу. Немного успокоившись, Парвати излила ему свое маленькое сердце. Затем он подхватил свой саквояж и, приняв материнское благословение, с еще не высохшими на лбу слезами матери, взобрался в легкую повозку и уехал.
Парвати была убита горем. Слезы текли по ее щекам, а сердце, казалось, вот-вот разорвется от тоски. Так прошли первые дни. Но однажды утром она проснулась и поняла, что ей совершенно нечем заняться. Прежде, с тех самых пор, как она бросила школу, весь день уходил на всевозможные шалости вместе с Девдасом; ей казалось, что дел невпроворот, а времени в обрез. Теперь же времени было предостаточно, а заняться было почти нечем.
Иногда она просыпалась и садилась писать письмо. Наступал десятый час, и мать начинала сердиться. Бабушка же говорила:
«Бедняжка, пусть пишет. Уж лучше почитать да пописать с утра, чем бегать где попало».
В те дни, когда приходило письмо от Девдаса, Парвати сияла от счастья, словно ей в руки упала луна. Она садилась на ступеньки лестницы и перечитывала письмо снова и снова — целыми днями напролет. Наконец, спустя пару месяцев, письма стали приходить все реже, интерес, по-видимому, начал угасать с обеих сторон.
Однажды Парвати подошла к матери и сказала:
— Мама, я снова хочу ходить в школу.
Мать очень удивилась:
— С чего бы это, дитя?
Парвати кивнула и ответила:
— Да, я непременно хочу пойти.
— Ну что ж. Разве я когда-нибудь запрещала тебе ходить в школу?
В тот же день после полудня Парвати отыскала свои старые, потрепанные книги и давно заброшенную грифельную доску и, держась за руку служанки, отправилась в школу. Она подошла к своему прежнему месту и спокойно, терпеливо села. Служанка сказала:
— Учитель, не бейте ее больше. Она вернулась по собственной воле. Пусть учится, когда хочет, и уходит, когда захочет.
Учитель подумал про себя: «Как пожелаете». А вслух сказал:
— Я не против.
У него на языке вертелся вопрос: почему Парвати тоже не отправили в Калькутту? Но он сдержался.
Парвати увидела, что староста класса, Бхуло, сидит на своем обычном месте на скамье. На мгновение она едва не прыснула со смеху. Но тут глаза ее наполнились слезами. Она чувствовала сильную злость на Бхуло. Казалось, именно он был главным виновником того, что Девдас уехал из дома.
Прошло несколько месяцев. Девдас вернулся домой после долгого отсутствия.
Парвати в волнении выбежала ему навстречу. Они много разговаривали. Ей самой сказать было особо нечего или, вернее, она не могла многого сказать. Зато Девдас говорил без умолку. В основном о Калькутте. Потом летние каникулы подошли к концу. Девдас снова уехал. На этот раз слезы лились рекой, но поток их казался слабее, чем прежде.
Так прошло четыре года. За это время Девдас изменился настолько, что Парвати порой тайком проливала слезы. Деревенские черты в нем совершенно исчезли за время жизни в Калькутте. Теперь он щеголял в заграничной обуви и ярких нарядах, с тростью, золотыми пуговицами и часами — без этих атрибутов он чувствовал себя словно не в своей тарелке. Ему больше не хотелось гулять у реки; куда больше его привлекала охота с ружьем.
Вместо крошечных рыбешек ему теперь подавай крупную рыбу.
И это было еще не всё. Он рассуждал о политике, собраниях, общественных организациях, крикете, футболе и многом другом. Бедная Паро, бедная их деревня Талшонапур! Порой в памяти и всплывали обрывочные воспоминания о детстве, но новые увлечения быстро вытесняли эти мысли.
Наступили очередные летние каникулы. В прошлом году Девдас проводил отпуск за границей. В этот раз родители написали ему, прося приехать домой. Без особого желания он собрал вещи и отправился в родную деревню. В день приезда он чувствовал себя неважно и не мог выйти из дома.
На следующий день он пришел к дому Парвати и позвал:
— Тетушка!
Мать Парвати встретила его радушно:
— Проходи, сынок.
Он немного побеседовал с ней, а затем спросил:
— Тетушка, а где Паро?
— Наверное, наверху.
Девдас поднялся наверх и застал Парвати за зажиганием вечерней лампады.
— Паро!
Сначала она вздрогнула от неожиданности. Затем почтительно коснулась его ног и отступила в сторону.
— Что это значит, Паро?
Слова были излишни, поэтому она промолчала. Девдас тоже смутился. Он сказал:
— Пожалуй, я пойду, на улице уже смеркается. Да и чувствую я себя неважно.
