Бывало же, что старших, проявлявших чрезмерное внимание, понимали превратно. Поэтому она даже не стала присматриваться.
— Однажды я возвращалась с поручения в отделение, а на пожарной лестнице плачет эта однокурсница. Увидела меня и спросила, не могу ли я поменяться с ней сменой хотя бы сегодня…
Выслушав её, Хе Вон интуитивно поняла: это не просто романтическая симпатия, а нечто одностороннее. Нечто, что может стать ещё одной формой насилия.
— Я согласилась и спросила, могу ли ещё чем-то помочь. А она сказала, что всё в порядке. Близкими подругами мы не были… больше я расспрашивать не стала.
С того дня однокурснице становилось всё тяжелее. Она толком не ела и худела. А куратор под видом обучения продолжал её изводить.
Вызывать её отдельно в провизорскую было обычным делом, а под предлогом разбора её ошибок он неотступно ходил за ней по пятам. Сбежать было некуда.
— А ещё однажды… она сидела в туалете, вцепившись в телефон, и плакала. Как только я увидела фотографию на экране… я поняла, что это ни в коем случае нельзя просто так оставить.
Это было ужасно. Однокурсница даже не смогла попросить о помощи оцепеневшую Хе Вон — только рыдала навзрыд. Видя, как та вцепилась ей в руку и лишь плачет, терпеть дальше Хе Вон уже не могла.
— Однокурсница тоже сказала, что больше не выдержит, и мы для начала сообщили университету. Не знаю, откуда у меня взялась такая смелость… но тогда я просто думала, что иначе нельзя.
— …
— И в университете, и в больнице поднялся страшный переполох. Куратора, на которого пожаловались, несколько раз вызывали даже в отдел внутреннего контроля…
Но всё пошло не так, как она ожидала. Хе Вон вызвали в университет и допросили в присутствии курирующего профессора и заведующего кафедрой.
Видела ли она это своими глазами. Действительно ли происходило что-то, что можно счесть угрозами.
Задав множество вопросов, они почему-то сделали такие лица, будто у них разболелась голова. А потом объявили, что решено уладить эту историю как можно тише.
Больше всего её потрясло то, что пострадавшая, как оказалось, не хочет ни наказания для обидчика, ни каких-либо последствий для него.
— Но… знаете. Как же всё-таки смешно устроена жизнь.
Хе Вон чуть улыбнулась и потёрла сухие глаза. Сквозь гул машин, заполнявший помещение, слышалось тихое дыхание мужчины. Его ровный ритм хоть немного унимал подступающие чувства.
Шумно переведя дух, Хе Вон продолжила:
— Вдруг всё перевернулось. Обидчик стал жертвой, а то, что едва не стало преступлением, в итоге закончилось тем, что всё списали на недоразумение. А я между ними оказалась той, кто устроил проблему на пустом месте.
Из-за этого Хе Вон получила за практику самую низкую оценку. К этому она была готова, так что это было неважно. Больнее всего было другое.
— Та однокурсница мне сказала… кто, мол, тебя просил помогать? Зачем ты лезешь не в своё дело и раздуваешь всё? А если пойдут слухи и я потом не смогу устроиться на работу — ты, что ли, будешь отвечать?..
— …
— А мне нечего было сказать…
Она чувствовала себя проигравшей. Ей казалось, что она шла прямо к верному ответу, а потом дорога вдруг оборвалась у неё перед глазами, и она осталась одна.
— После этого, видно, по факультету пошли слухи — каждый раз, когда я проходила, об этом шептались. Мол, характер у неё странный… мол, она на парней падкая, и всё такое… И я вдруг перестала понимать, что я здесь вообще делаю.
— …
— Я из тех, у кого всё валится из рук. Что ни делай — ничего не выходит…
Отец, узнавший об этом позже, обрушил на Хе Вон небывалый гнев. «Бесполезная». «Ничтожество». Осыпая её всевозможными ругательствами, он хлестал её словами — невидимыми, но режущими.
Хе Вон перед ним не оправдывалась и ничего не объясняла. Она знала: что бы она ни сказала, её не услышат.
— Нет… Это всё было ещё ничего.
— …
— Правда. Всё было ничего, правда… но иногда.
Через несколько дней от отца пришло сообщение. Он исправил её оценку за практику, так что пусть она ради бога возьмётся за ум и нормально окончит университет — вот что там было.
Прочитав это сообщение, в котором не было ни капли уважения или заботы, Хе Вон впервые глубоко задумалась о смысле своего существования.
Между родителями, обращавшимися с ней как с инструментом, однокурсниками, сделавшими из неё мимолётную сплетню, и университетским начальством она вдруг перестала понимать, где её место.
Ради чего мне вообще жить?
На этот вопрос она не могла дать внятного ответа.
— Мне было… очень одиноко. Будто я одна осталась в бесконечной вселенной…
— …
— Будто все меня бросили и ушли.
Губы мучительно дрожали. На краю расплывшегося от слёз зрения мелькнуло лицо лаборантки, принимавшей её заявление на академический отпуск. В нём читались уверенность — так, мол, и знала — и лёгкая жалость. Для Хе Вон даже это стало раной.
— Это так тяжело…
Поэтому хоть ты меня не бросай. Не слишком ли эгоистично на такое надеяться?
Хе Вон низко опустила голову, и слёзы капали одна за другой. Рассказ закончился, а мужчина долго ничего не говорил. Только гудел барабан, в котором вращалось одеяло.
Хе Вон, тихо вздрагивая плечами, протяжно вздохнула. Он, наверное, считает меня никчёмной. Может, он так разочарован, что ему и сказать нечего?
Если так, то и то немногое, что ей удалось в себе собрать, рухнет окончательно.
— Ты ни в чём не виновата.
Вдруг раздался низкий, твёрдый голос. Хе Вон, забыв, что плачет, подняла голову. Мужчина внимательно вглядывался в её мокрое от слёз лицо. Наконец, посмотрев ей прямо в глаза, он спокойно продолжил:
— Представь, что на мир ненадолго обрушилась большая волна. И ты, чтобы тебя не смыло, поневоле добралась сюда.
— …
— Это не бегство и не отказ, а неизбежный выбор.
Слеза, повисшая на подбородке, не успела упасть — её смахнул белый палец мужчины. Лёгкое касание изображало равнодушие, но в нём сквозила нежность, которую невозможно было скрыть.
— Так что я бы хотел, чтобы ты не слишком себя ненавидела.
Это прозвучало не столько утешением, сколько наказом, обдуманным долго и всерьёз.
— Хе Вон…
Впервые. Впервые он назвал её по имени. Хе Вон на миг затаила дыхание от этого одного слова. Не в силах ничего сказать, она лишь смотрела на него снизу вверх. Это был миг, когда мир, где всё перепуталось, начал медленно складываться заново.
Растроганность длилась недолго: ей вдруг стало горько, что это случилось именно сейчас, именно в таком месте, и слёзы никак не останавливались.
— У-у…
Разрыдавшись, Хе Вон уткнулась мужчине в грудь. Ый Ён на миг удивлённо замер, но тут же обнял её хрупкую спину.
Широкая грудь оказалась твёрже, чем она думала, и Хе Вон долго только дрожала и плакала в его объятиях. Большая рука похлопывала её по плечу, а у самого уха ровно билось его сердце.
Уютное тепло, окутывавшее её, и его запах со свежей травяной ноткой были утешением, какого больше нигде на свете не найдёшь.
Хе Вон изо всех сил вцепилась в его одежду. Будто больше никогда не хотела его отпускать. Будто без этого человека нельзя.
Рубашка у него на груди промокла от слёз, а Ый Ён молча гладил Хе Вон по спине. Прошло немало времени, прежде чем машина просигналила, что стирка окончена. В притихшем зале слышались лишь редкие всхлипы Хе Вон.
Поудобнее перехватив Хе Вон, жалобно повисшую на нём, как котёнок, потерявший мать, он негромко проговорил:
— Хватит плакать.
— У-у… м-м… у-у…
— Завтра опухнешь, как уродливая булочка на пару. И госпожа фармацевт Ли будет над тобой смеяться.
И всё же Хе Вон только глубже зарывалась ему в грудь и, похоже, вовсе не собиралась переставать плакать. Ый Ён немного помедлил, шевельнув губами, но вскоре сдался и тихо перевёл дух.
Если подумать о том, через что Хе Вон прошла до сих пор, ей, пожалуй, можно было поплакать и ещё. Поэтому он чуть сильнее сжал обнимавшие её руки.
— И откуда в тебе столько слёз…
* * *
Час, когда в комнату просачивается предрассветный сумрак. Для начала дня было ещё слишком рано.
Ый Ён, сидевший за низким столиком, освободил один ящик. Он старался не обрастать личными вещами, но так не вышло.
Для комнаты, где он прожил совсем недолго, вещей набралось немало.
— Фух…
Сухо вздохнув, он постучал пальцами по столу. Рассеянный взгляд блуждал в темноте, пока не зацепился за белую коробку — аптечку, которую принесла Хе Вон.
Рана почти зажила, а аптечка так и стояла в углу.
Молча посмотрев на неё, Ый Ён протянул руку. Щёлк. Когда он открыл коробку, показались почти пустой тюбик мази, остатки бинта, пластырь и ножницы. Он хмуро разглядывал оставшиеся вещи, когда…
Телефон, лежавший на столе, коротко завибрировал. Ый Ён откинул крышку раскладушки и взглянул на экран.
«Завтра в полночь, порт ХХ, причал № 3, отправление».
«Без задержек».
Несколько раз перечитав короткие строки, он положил телефон. Теперь времени и правда не оставалось. Закрыв аптечку, он встал.
Аккуратно прибранная комната выглядела нежилой. Ещё раз окинув её взглядом, Ый Ён взял ветровку и открыл дверь.
Кожу обжёг морозный рассветный воздух. Наступила настоящая зима. Надев кроссовки, он сделал лёгкую растяжку, выравнивая дыхание.
Из видневшейся вдалеке трубы уже клубами поднимался белый дым. Сухими глазами глядя на горный хребет, Ый Ён закончил приготовления к пробежке и одним махом перепрыгнул через ворота.
Когда он побежал, рассекая бледный воздух, дыхание быстро участилось. Горло начало гореть, а груз сомнений, тяжело осевший внутри, понемногу становился легче.
— Ху-у!..
Ый Ён с силой отталкивался от земли, прибавляя скорость, — словно оставлял здесь все до единой привязанности.
Когда он вернулся домой и помылся, завтрак готовился вовсю. Поздоровавшись с хлопотавшей хозяйкой, Ый Ён оглядел пустую гостиную и как бы невзначай спросил:
— А где фармацевт Пэ?
Бабушка, покосившись назад, показала на дверь:
— Парень, сходи-ка ты её разбуди.
Ый Ён немного постоял в раздумье, согласился и вышел из главного дома. К комнате Хе Вон он шёл почему-то тяжёлым шагом. Вчера она плакала так много, что жалко было смотреть на её покрасневший нос и щёки. Но под конец всё-таки немного улыбнулась.