Контент удален!

Ё Хыль смотрела на Пёмджуна так, будто была готова его убить. Она надеялась, что он просто остановится на достигнутом, но он был не из тех, кто легко отступает. Когда несколько минут назад она увидела Иён, сидевшую под дождём с окровавленным лицом и рубашкой, она чуть не потеряла сознание. Слёзы хлынули сами собой, а по спине пробежали мурашки — она не могла понять, что он натворил. Иён была тем, кто целый год был рядом, залечивал её раны, дарил надежду, был её благодарным «жертвенным агнцем». А теперь она выглядела так, словно её изрубили на куски.

Когда Ё Хыль хотела наброситься на Пёмджуна, Иён остановила её. Сказала, что это он помог ей, что без него всё было бы ещё хуже. Ё Хыль отправила Иён в больницу с экономкой, а сама пришла сюда. Она была в ярости: пока она сидела на занятиях, за полдня всё обернулось таким кошмаром. Это был вызов ей лично, презрение к ней и оскорбление всей семьи Лис.

— Я не оставлю это просто так. Я обязательно найду всех виновных и приму соответствующие меры, — заявила Ё Хыль.

Пёмджун тихо усмехнулся в ответ.

— Я подниму всю свою семью и дедушку, если потребуется. Я это сделаю, — её глаза сверкали.

Пёмджун безразлично пожал плечами. Он больше не стал спорить — бесконечная перепалка была бессмысленной.

Сверкнула молния.
Ур-р-р, бум-бум.
Прогремел гром.

Его мысли изменились. Глядя на истекающего кровью парня, он почувствовал странное сопротивление. Отрицание наложилось на отрицание. От красной крови поднимался пар. Причины... не было. Просто настроение испортилось. Он потерял всякое желание воевать с этим беспомощным, истекающим кровью человеком. Этого было достаточно. Когда он принимал решение, никто не мог ему возразить. Конец.

Вице-президент поспешно вышел вслед за ним. Среднего роста, худощавый, с настороженным и чувствительным лицом. Он колебался, словно хотел что-то сказать.

— Т-то есть... — начал он, глядя прямо в глаза, но постоянно оглядываясь по сторонам.

— Говорите, — бросил Пёмджун.

В его глазах было беспокойство. Пёмджун догадывался, в чём дело.

— К-как ты... как ты узнал об этом?

Пёмджун понял, чего тот опасается. Но он не был снисходительным человеком. К тому же ему стало скучно.

— Вы, говорят, ездили вместе наслаждаться концертом?

— ...! — лицо вице-президента исказилось, как будто он сам это подозревал.

Пёмджун наклонился к его уху и прошептал:

— Анна Маккинзи...

Он помолчал и тихо добавил:

— У этой женщины коварный язычок, не так ли?

Он усмехнулся и продолжил:

— И сжимает она неплохо...?

Его лениво растянутые губы расплылись в улыбке.

Наступила тихая ночь. После времени мониторинга общежитий вокруг стало по-настоящему тихо. На западной стороне находились клубный корпус, кафе и магазины, и обычно там было шумно. Там были скамейки и открытая площадь, где собирались люди, пили, проводили встречи и вечеринки, занимались мелкими клубными делами или вечерними пробежками. По сравнению с этим, жизнь в общежитиях была строгой и дисциплинированной. Вокруг общежитий было тихо и спокойно, словно время и место были чётко разделены.

Иён была рада этому. Сегодня её сердце было сжато. Если бы снаружи раздался шум, она бы подумала, что это кто-то пришёл причинить ей вред.

Закончив принимать душ, Иён вытерлась. Подняв глаза, она увидела в зеркале опухшую щёку. Из-за внезапного потрясения её восприятие разбилось на осколки. Ей было одиноко. Она чувствовала себя одиноко стоящей на огромной пустой земле без ориентиров, как осколок стекла, застрявший в темноте. Сердце застыло, стало холодным. Ноги подкосились, и она не могла двигаться, рухнув на пол, как дура.

Иён покачала головой. Она не хотела вспоминать это. Воспоминания только замораживали сердце. Она не хотела чувствовать, как её затягивает во тьму.

Она снова посмотрела в зеркало. Её грудь, полная молока, выделялась. Вытирая влажные кончики, она чувствовала, как её чувствительная грудь сегодня болит ещё сильнее.

Туго перевязывая грудь, она повторяла про себя: теперь нужно скрывать это ещё отчаяннее. Сейчас её считают «мужчиной-жертвенным агнцем», но если станет известно, что она женщина, она потеряет даже ту удачу, что была сегодня. Она может быть подвергнута сексуальному насилию, как её мать.

Почему Пёмджун вмешался? Эта мысль внезапно пришла ей в голову. Но она отогнала голос, который крутился в ушах, и снова подняла глаза. В зеркале было её унылое отражение. Она прикусила губу. Ей не хотелось смотреть на это лицо, но она медленно изучала его. Синяк у виска был закрыт повязкой. Благодаря распоряжению Ё Хыль её обработали в медпункте.

Этот день был смутным из-за шока. Днём она сидела в холле, когда кто-то схватил её за волосы и вытащил. С тех пор она не могла ясно вспомнить события. Когда в неё попала пуля от биби-гана, казалось, её сознание оборвалось с громким звоном.

Окружающие шептались, глядя на неё. Второй выстрел был настолько болезненным, что голова раскалывалась. Когда она почувствовала, как горячая кровь растекается по перчатке, шёпот стал громче. Кто-то смотрел с жалостью, кто-то с любопытством. От боли или от крови место попадания горело, а щёки горели от направленных на неё взглядов.

Пошёл дождь. Кровь капала на пол, кап, кап. Подняв взгляд, она увидела Пёмджуна, смотрящего на неё сверху вниз.

Все эти события всплывали в памяти, как фотографии. Связность была потеряна. Из-за шока её восприятие разбилось на куски. Она чувствовала себя скорее одинокой, чем раненой или печальной. Как будто она стояла одна на бесконечной земле без ориентиров.

Когда очередной удар пришёлся ей по голове, силы покинули её. Тело не слушалось, и она безвольно осела. Она не заплакала. Даже самой себе казалась удивительно стойкой, словно за годы презрения и унижений привыкла к побоям и стала неуязвимой. Но это было не так. Ей было страшно, больно, и она хотела плакать.

Мама. Бабушка.
Я сдаюсь.
Я хочу домой.
Спасите меня.
Помогите мне.

Она хотела умолять. Но не произнесла ни звука. Ведь никто не стал бы её слушать, а она была бы лишь посмешищем. Она казалась стойкой, но не была такой. Внутри неё всё кричало.

— Какой же ты пёс!

Внезапный крик заставил её вздрогнуть. Пёмджун зарычал, как лев, защищающий своего детёныша. Она, закрывая лицо рукой, моргала. Что он делает? Она не понимала. Почему он так поступает? Может, она ошибается? Но нет — его явное снисхождение было направлено на неё. Это было невозможно отрицать.

— Найдите того, кто это сделал.

И тут она поняла причину этого непонятного поведения.

— Кровь капает — грязно. Ты загрязняешь землю.

У него были свои причины. Это не была забота о том, больно ли ей.

«...»

Может, он испытывает ужас перед кровью? Хотя он был леопардом, которого не пугает кровь... Может, он не может вынести этого и потому рычит? Может, у него есть травма? Другого объяснения не было. Возможно, из-за кровавой резни его предков у него остались некие комплексы. Иначе это нельзя было объяснить.

Так или иначе, ей повезло. Её могли убить камнем, но всё обошлось. Однако это не радовало. Это было похоже на милостыню, брошенную нищему, что-то даже легче. Она была смешна самой себе. Это было самодовольство. Ведь она и есть та, кто легче милостыни. Хуже, чем монета в один чон.

Глядя на своё избитое лицо в зеркале, она покачала головой. Она не хотела вспоминать. Решения не было, а воспоминания лишь делали сердце печальным. Она не хотела, чтобы её затягивало во тьму.

Вздохнув, она оделась. Ей было жаль Ё Хыль, которой пришлось взвалить на себя все эти проблемы. Хотя наличие «жертвенного агнца» было необходимостью для Ё Хыль, Иён чувствовала вину за то, что из-за неё хозяйка оказалась в такой сложной ситуации. Что если Ё Хыль скажет ей уйти? Как ей выбраться из этой ситуации, как будто ничего не случилось? Но она не видела решения. Никакой возможности ей не дадут.

«...»

Как ей жить с завтрашнего дня? Что ещё случится? Сможет ли Ё Хыль справиться с этим? А если вред будет нанесён и ей? Непрерывная цепь тревожных мыслей. Слюна, которую она глотала, всё ещё была горькой, как кровь.