– Да?
Экономка закатила глаза, будто раздумывая: «Разве?»
– Ты курил на холме.
– А, тот красавчик.
Экономка, приняв кардиган и часы, кивнула.
– Хм. «Красивый». С таким-то характером.
Ё Хыль сняла заколку для волос и надула губы. Экономка тут же сменила тему:
– Д-да, конечно. Характер у него действительно... Бросить Иён днём, как какую-то тряпку.
От согласия экономки Ё Хыль стало легче на душе. Такой мерзавец заслуживал только брани. Нельзя позволять себе обманываться внешностью, но все сначала смотрят именно на неё, и это бесило её ещё больше. «Хотят встречаться, не хотят... Да Пёмджун даже не взглянет на них, а они только шумят».
– Но это странно.
– Да?
Она сняла жемчужную серёжку, положила её на обеденный стол и беззаботно продолжила:
– Почему наши глаза постоянно встречаются?
– Что...?
Экономка осторожно спросила, глядя на неё, пока та снимала вторую серёжку.
– Когда я поднималась на холм, он тоже смотрел на меня.
– Ой.
Когда Ё Хыль наконец сняла обе серёжки, глаза экономки сузились. Затем она всплеснула руками и воскликнула:
– Может, он интересуется вами, госпожа?
– А?
– Наша госпожа такая красивая... Мужчины просто не могут не обращать на вас внимания. За сегодня я видела столько взглядов! Но если такой вспыльчивый человек, как он, проявит интерес, это уже тревожно... Хотя, нет, он же единственный наследник семьи Тигров, какие тут могут быть проблемы?
– Ты так думаешь?
– Да?
– Что он интересуется мной. Так выглядит?
– Ой. А разве это не очевидно? Сегодня я видела столько мужчин, которые смотрели только на вас!
– Хм.
Ё Хыль расстегнула пуговицы рубашки и надула губы. Экономка отвечала наугад. Что бы она ни сказала, экономка всегда со всем соглашалась. Из-за того, что самый близкий человек имел такое мутное восприятие, сама Ё Хыль часто теряла ясность суждений. Но она не осознавала, что из-за привычки к согласию экономки она была склонна искажать ситуацию в свою пользу.
– Я ненавижу Пёмджуна.
– Да-а?
– Ненавижу. Каждый раз, когда мы встречаемся, он меня раздражает.
– Ой...
На самом деле она когда-то чувствовала, что он обратил на неё внимание. В средней школе он явно ею интересовался. Но даже тогда он был слишком своевольным человеком, красивым, но не вызывающим симпатии. Тогда он был высоким, с ужасным характером, и его воспринимали как грозного и сильного. Это было, если так можно сказать, отвращение к силе. Даже в юном возрасте он главенствовал над друзьями, вёл себя тихо и подавляюще, словно хвастаясь своим высоким положением и властью. В детстве это особенно резало глаз. Тогда ей нравились добрые, тихие мальчики. Старательные, в очках, хрупкие, со светлой кожей.
– Он выглядит таким неотёсанным. Как дикарь.
– Ах, госпожа... Не говорите таких слов...
– Ладно, это же только между нами.
– Д-да...
Ё Хыль усмехнулась на реакцию экономки. Но, как и подобает лисе, её слова были не на сто процентов искренними. Её сердце странно трепетало, и она сама не могла понять почему. Всё смешалось, как масло в краске — мутно и неясно. Став взрослой и встретив его снова, она понимала, что, даже если он мерзавец, его внешность действительно великолепна. Он подходил ей и по семье, и по внешности. Может, поэтому, когда она выходила из озера, а он курил, её охватили странные чувства. Как будто хотелось задеть его. Это было не хорошее чувство, но и просто пройти мимо было бы слишком досадно. Ей казалось, что она понимает, почему женщины сходят по нему с ума, и в то же время она испытывала тщеславие от того, что такой видный мужчина смотрит на неё. С ним можно было бы знакомиться — не плохо, а если проявить чуть больше жадности, может, он снова заинтересуется ею, как раньше. Может, поэтому он так её беспокоил, потому что всегда был где-то рядом? Не знаю. От этих мыслей она лишь раздражалась.
– Ха. Мне нужно отдохнуть. Я устала.
– Да, госпожа. Идите скорее отдыхать.
– Ладно.
Расстегнув оставшиеся пуговицы, она направилась в ванную.
Иён тщательно заперла дверь. Вода капала на пол, и она бросилась в ванную. Её комната находилась в подвале 21-го дома, и представляла собой маленькое пространство с кроватью, ванной и туалетом. Но Иён считала, что иметь такую чистую и уютную комнату в личном пользовании — это поистине щедрый подарок. По сравнению с тем, где она жила раньше, это было как в самом роскошном отеле.
Сначала она сняла перчатки и бросила их на пол, а затем начала стаскивать с себя мокрую одежду слой за слоем. Под светом ванной комнаты, наконец, обнажился последний слой — грудная повязка. Эластичная лента, заменяющая бюстгальтер и сжимающая грудь семью крючками, скрывала более половины её верхней части тела. Она так отчаянно скрывала грудь, чтобы казаться мужчиной, пряча свою секретную болезнь и комплекс.
Это была редкая генетическая болезнь племени овец, передающаяся от матери к трём дочерям, при которой аномально вырабатывается грудное молоко. Даже когда всё было нормально, у неё внезапно начинало сочиться молоко, причиняя невыносимую боль и делая нормальную жизнь невозможной. Обычный бюстгальтер не справлялся с этим. Боль в набухшей груди была мучительной, поэтому Иён приходилось целыми днями туго фиксировать грудь толстыми прокладками и эластичными бинтами. По иронии судьбы, эта болезненная для неё самой патология считалась «соблазнительным дефектом», вызывающим трепетное возбуждение среди богатых любителей тайных пристрастий. Из-за этого, как поговаривали, среди тех, кто искал жертвенного агнца, встречались и те, кто специально подыскивал именно больных женщин.
И эта жестокая, постыдная вещь случилась с её матерью. Когда у Иён впервые проявилась болезнь, мать рыдала навзрыд. Её мучила вина за то, что она родила дочь в племени овец, где даже одну нормальную еду в день не всегда давали, и обрекла её на страдания от бесполезной болезни. Иён успокаивала мать, говоря, что сможет вытерпеть, но когда у второй и третьей дочерей тоже начали появляться признаки болезни, мать вызвалась стать жертвенным агнцем и уехала в другой город. Она хотела заработать денег, чтобы хоть немного решить проблемы. По крайней мере, чтобы её дочери могли жить сытно, не покидая деревню.
Но в этом обществе у слабой и низшей женщины из племени овец было не так много возможностей, и так мать стала «жертвенным агнцем» кого-то. Какое-то время они были счастливы. Три сестры, жившие в одной тесной комнате, получили по отдельной комнате и могли одеваться роскошнее, чем кто-либо из племени овец. Они не могли жить вместе, как раньше, но то, что мать выглядела счастливой, было их самой большой радостью. Поэтому Иён наивно думала, что быть «жертвенным агнцем» — это, наверное, довольно счастливая жизнь.
Но... благополучная жизнь была недолгой, и эти деньги стали проклятием для семьи. Однажды мать вернулась в родную деревню с истощённым, измождённым видом и год спустя скончалась. Мать, посвятившая всю жизнь своим трём дочерям, казалось, обретшая счастье, ушла из жизни сама, не оставив дочерям ни слова. Тогда Иён поняла: они не из тех, кто может легко обрести счастье.
— Не знаю, как у других, но семье госпожи Иён будет обеспечено существование. Для племени овец это редкое предложение, так что разумно взвесить выгоду. Если вы пожертвуете только Иён, вы сможете навсегда избавить свою семью от забот о хлебе насущном, не так ли?
— Куда ты собралась! Ты сошла с ума? Ты не знаешь, что твоя мать погибла, делая эту работу «жертвенного агнца»... запачкав своё тело и умерев? Какой смысл в деньгах? Что ты будешь делать с ними на улице! Как у тебя язык повернулся говорить о том, чтобы стать жертвенным агнцем, после того как ты видела смерть своей матери?
Бабушка, боясь, что Иён, как и её мать, падёт в ту же пропасть, всячески отговаривала её, но у Иён не было выбора. Однажды отведав сытости, слишком тяжёлым оказалось бремя семьи, которое ей предстояло взвалить на свои плечи. Зная, что выход в мир без какой-либо защиты, как у матери, смертельно опасен, Иён приняла предложение стать «жертвенным агнцем» для Ё Хыль, которое появилось как раз вовремя.
— Бабушка. Я не стану такой, как мама. Я же не продаюсь мужчине-хозяину. Я сделаю всё тайно. У меня получится.
Единственной профессией, доступной женщине из племени овец, была, возможно, участь «жертвенного агнца». Жить, принимая на себя чужую карму и несчастья. Стать чьей-то сексуальной игрушкой или принять на себя чужую беду — покинуть деревню в роли жертвенного агнца в любом случае означало быть увлечённой в водоворот печальной судьбы. Таков был удел племени овец, установленный миром, — строгий порядок, который никто и никогда даже не пытался изменить.