Контент удален!

Знаешь, я ведь мечтала стать певицей.

Пела я неплохо. На конкурсах талантов всегда брала первое место. Подрабатывала пением на карманные расходы. Даже из развлекательных агентств визитки совали. Ты не представляешь, сколько менеджеров мне названивали, чтобы я подписала с ними контракт.

Но вообще-то важно не то, что я мечтала стать певицей.

Важно, что у меня была мечта.

И эта мечта в один миг разлетелась вдребезги.

Почему, спрашиваешь?

Хотела немного заработать. Ты же знаешь. Я сирота.

Я правда хотела только этого.

Вся жизнь разом пошла прахом.

Ты тоже учись разбираться в людях.

Я?

Если б я в них разбиралась, что бы я тут делала?

Кстати, чем бы заняться, когда выйду отсюда…

Чон Ён вышла за внутренние ворота тюрьмы и подняла глаза к небу. День выдался пасмурный, всё затянуло тучами, так что щуриться не пришлось.

Она выходила на свободу через шесть лет, а погода была пасмурной. Будто даже погода пинала её: катись отсюда.

Чон Ён встала, перенеся вес на одну ногу, и огляделась. У ворот собралось немало людей, встречавших освобождённых.

Вопреки робкой надежде, её, как и следовало ожидать, никто не встречал.

Оно и понятно. Если бы нашёлся человек, который обрадовался бы освобождению круглой сироты со скверным характером и без единого друга, это было бы чудом.

— Простите, вы ведь Ча Чон Ён?

Не успела она додумать, как кто-то стремглав подбежал к ней, будто к старой знакомой. Это была женщина в строгом костюме. Она приветливо улыбалась, но колючий взгляд скрыть не могла.

— Нет.

Отрезав, Чон Ён прошла мимо.

— Да вы же Ча Чон Ён.

— Сказала же, нет.

— Одно небольшое интервью.

Чон Ён не обратила на неё внимания и вставила в уши наушники. Телефон, которым шесть лет никто не пользовался, разрядился и не работал, но, чтобы не слушать журналистку, наушники годились отлично.

Про себя она твердила название одного заведения. Его подсказала онни, вышедшая в прошлом месяце: сказала приходить, если после освобождения будет нечем заняться. В тюрьме Чон Ён научилась печь хлеб и пирожные, но руки у неё были такие неумелые, что зарабатывать этим на жизнь она бы не смогла.

— Ча Чон Ён. Подождите.

Женщина всё-таки схватила Чон Ён за руку.

Чон Ён изо всех сил вырвалась.

— Ты глухая? Уши прочистить? Сказала же, никакого ёбаного интервью.

Чон Ён холодно бросила это ей в лицо. Журналистка, видимо, не ожидала такого отпора и растерянно уставилась на неё.

Чон Ён откинула назад волосы, свисавшие, как у привидения, и быстро прошла мимо.

Журналистов она ненавидела до дрожи. Она не думала, что спустя шесть лет её ещё помнят. Да ещё и день освобождения знают. Думала, её даже муравей не встретит, а журналисты, охотники за объедками, прилипли намертво.

Не обращая внимания на колотящееся сердце, Чон Ён направилась к автобусной остановке.

Как раз к остановке плавно подкатил автобус. Чон Ён вошла. Открыла кошелёк, чтобы заплатить за проезд, а там — пачка пятидесятитысячных купюр.

Чон Ён на миг стиснула зубы. Потом всё же вытащила одну купюру в пятьдесят тысяч вон и опустила её в ящик для денег.

— Сдачи нет. Мелочи не найдётся?

— Не надо сдачи.

Вечно всё упиралось в эти проклятые деньги. Надо бы поскорее их спустить, что ли.

В этот неудобный час, когда люди уже разъехались на работу, автобус был почти пуст. Чон Ён села на самое переднее сиденье и рассеянно смотрела в окно.

Автобус быстро ехал, отбрасывая пейзаж назад. Когда успела наступить осень? По улицам носились сухие опавшие листья. Если не считать изредка проезжавших машин, на дороге тоже было тихо.

Вот он, внешний мир. Она так о нём мечтала, а теперь, оказавшись с ним лицом к лицу, никак не могла в это поверить.

Всё было так мирно, что казалось чужим. Прошедшие шесть лет взаперти будто были неправдой.

Хорошо бы всё это и правда оказалось неправдой.

Чтобы неправдой оказалась эта реальность, в которой она в одночасье стала судимой. Каждую ночь она молилась, чтобы это был сон — чтобы проснуться в холодном поту и с облегчением понять, что это лишь кошмар.

Но то, что она стала судимой, было реальностью, а как жить дальше — непонятно. И с её возможностями ей было и близко не подобраться к Пэк Тхэ Джину, который довёл её до такого.

* * *

— Это что? Ты же говорила, ресторан.

— Поверила, что ли?

Сон Ён, жеманно ответив, накрасила губы светло-красной помадой. Потом посмотрела в карманное зеркальце и широко раскрыла рот, проверяя, ровно ли легла помада и не попала ли на зубы. Чон Ён пробормотала: «Так я и знала», — и прислонилась спиной к стене.

— Да ну. Сегодня я тут переночую.

Маленькая комнатка за заведением была такой тесной, что двоим едва хватало места лечь, и нормальной постели тоже не было, но Чон Ён было всё равно.

— Как хочешь. Если надо, могу и на работу пристроить. Мне как раз нужна ещё одна девочка. Вот рожа твоя мне очень даже нравится.

Подойдя ближе, Сон Ён откинула назад чёрные как смоль волосы Чон Ён. Чон Ён сдвинула брови и сверкнула на неё глазами. Даже без косметики черты лица у неё были чёткие, а губы, хоть и сухие, с некрасиво шелушащейся кожей, были пухлые и красивой формы.

По этому лицу Сон Ён догадалась, что Чон Ён не врала, когда в тюрьме при каждом удобном случае хвасталась, что была стажёркой крупного агентства.

— Хорош херню нести, серьёзно. Какая это работа?

Почувствовав на себе взгляд Сон Ён, оценивающий её, будто товар на прилавке, Чон Ён резко отвернулась и вывернулась из её цепких лап.

— Деньги платят — значит, работа. А чем ты ещё жить собираешься? Дура, у которой даже хлеб ни хрена не получался. Говорила же я тебе, учись на парикмахера.

— Не хочу ничего.

— И то верно. Таким, как ты, ножницы в руки давать нельзя.

— Ага. Так что поосторожнее сегодня.

Да ну всё. Чон Ён плюхнулась на спину. Сон Ён, не обращая на неё внимания, взбивала волосы, придавая им объём.

Сон Ён хвасталась: мол, ресторан, на работу устрою, — а оказался местный кабак с девочками. То-то её у самого входа встретил вульгарный принт с цветочками. Сама идиотка, что на что-то надеялась.

В детстве, глядя на такие заведения, она гадала, кто вообще туда ходит, — а теперь там оказалась она сама.

— Хотя тебе в такой глуши торчать жалко. Езжай в Сеул, пока не поздно.

— Нельзя мне в Сеул.

— Почему?

— Агентства задолбают визитками.

— Опять херню несёшь, чокнутая…

Сон Ён покосилась на неё и поднялась. Уже собравшись выйти, она вдруг обернулась.

— Иди хоть кальмара пожарь!

— Не хочу. Не буду работать.

— Кто тебя к мужикам сажать собирается? Я говорю: не бездельничай, а поработай.

Чон Ён помотала головой. О работе и речи нет, ей бы хоть где-то пристроиться, но даже это было пока недостижимо. Будь у неё хоть какие-то родственники, может, что-то и вышло бы, но у Чон Ён на всём белом свете не было ни одной родной души.

Ну… родители, которые её родили, где-то, наверное, были, но бросили её в таком раннем детстве, что она их даже не помнила.

Жалеть себя за свою горькую жизнь она перестала ещё подростком. Стоило попытаться жить как следует — и жизнь превратилась вот в это.

С чего же всё пошло не так?

Если разобраться, всё дело было в этой проклятой мечте о будущем.

Взрослые внушают детям надежду, что мечты сбываются. Беда Чон Ён была в том, что она — без родителей, без денег — питала пустую надежду, будто её мечта сбудется.

Поэтому, ничего не понимая, она пошла на прослушивание, попала в хорошее агентство и даже получила дату дебюта. Радовалась, что теперь и её никчёмная жизнь наконец расцветёт.

Это были крылья Икара. Мечта, слепленная из воска, чем выше поднималась, тем сильнее плавилась липкими каплями и в конце концов швырнула её на землю.

Пэк Тхэ Джин, сукин сын.

Ублюдок, которого на куски порвать мало.

Чон Ён вскочила и заколотила кулаком по горящей груди. Тётка, с которой она сидела в одной камере, сказала ей, что это хвабён ¹.

¹ Хвабён (букв. «болезнь гнева») — корейский культурно-специфический синдром: подавленные обида и гнев проявляются жаром и тяжестью в груди, удушьем, бессонницей.

Пищевод жгло так, будто он вот-вот вспыхнет, и, только залпом выпив холодной воды, она могла хоть немного перевести дух.