Онлайн чтение книги Моё переселение обернулось историей о призраках Possessed and turned into a ghost story
1 - 19

Канна, по приказу госпожи, всё это время выспрашивала у Габриэля, как обстоят дела, и слушала его объяснения.

Хэна же, прислушиваясь к их разговору, одновременно старательно разглядывала сам Великий храм. Кто знает, когда ей еще доведется оказаться в таком месте.

Снаружи здание было роскошным, но внутреннее убранство превосходило фасад раза в два по степени роскоши. Многоцветные витражи, сияя всеми оттенками, изображали то одну, то другую сцену из священных текстов, а в разных уголках были размещены статуи солнечного бога Рахель.

Молиться сюда приходили в основном аристократы, и одежда сопровождавших их священнослужителей тоже поражала богатством и вычурностью. Те священники, что иногда спускались в трущобы и занимались там благотворительностью, всегда носили простые, неброские рясы без украшений. Значит, местные жрецы наряжаются так роскошно именно потому, что работают с знатью?

Или же, наоборот, те, кто ходит в трущобы, специально надевают скромную одежду, чтобы не вызывать зависти и ненависти? Нет, так думать это богохульство. 

– Благодарим вас за частые визиты, госпожа. Пусть на вас всегда льётся солнечный свет.

По крайней мере, приветствие у храмов было одинаковым. «Пусть на вас всегда льётся солнечный свет». Хэна мысленно повторила формулу про себя.

Они шли по ковровой дорожке и вскоре оказались в главном зале, где в центре стоял небольшой, но чрезвычайно красивый фонтан.

«Разве фонтаны обычно не ставят на улице?»

Фонтан в помещении казался ей странным, взгляд всё время возвращался к нему. Священник с одной дамой подошли ближе; женщина зачерпнула воду ладонями и стала пить.

Хэна впервые видела, чтобы благородная женщина так делала. Эти люди и умываться неочищенной водой побрезгуют, а тут пьет прямо из фонтана.

Даже не говоря о гигиене, разве можно пить воду в храме? Хэна не знала, как к этому здесь относятся, и спросила у Габриэля.

– Эту воду вообще можно пить?

– Да. Это святая вода.

– Простите?

– Святая вода. Вода в этом фонтане.

Святая? Тут Хэна вдруг вспомнила, что где они находятся. Конечно, святая вода делается при храме и естественно, что она здесь есть. Но почему именно в виде фонтана?

Глядя на непрерывный поток святой воды, её охватило тяжелое, почти мрачное чувство, и она невольно крепче сжала руку Канны. Видя, как другие пьют, сама начинаешь чувствовать жажду. Канна ощутила это сжатие, но, понимая состояние сестры, молча стерпела.

– Впрочем, не всем посетителям разрешено пить. Видите, вокруг дежурят рыцари? Это привилегия для тех, кто делает существенные пожертвования.

Габриэль, сказав это, добавил, что в Великий храм изначально ходят почти одни дворяне.

– Это своего рода демонстрация богатства и силы храма.

Говоря всё это, он выглядел очень холодным. Хэна снова обдумала его слова. Значит, храм, принимая аристократов как «клиентов», всё равно хочет подчеркнуть свое превосходство и заставляет их делать то, чего те никогда бы не делали в обычной жизни?

Но разве подобного не слишком много для рыцаря, служащего храму? Называть прихожан «клиентами», и говорить таким тоном… Хэна вдруг поняла, что никогда не слышала от Габриэля привычного благочестивого приветствия. Возможно, конечно, он просто считал, что такие слова были бы не к месту, но всё равно это казалось странным.

Ответа на свои сомнения она найти не могла и лишь молча шла дальше за Габриэлем.

Когда они миновали центральный фонтан, впереди показалось место, где собралось особенно много людей. Значит, картина висит там.

– Должен сразу сказать, – произнес Габриэль, – впечатления от картины у всех диаметрально противоположные. Одни находят её необычайно прекрасной, другие до дрожи отвратительной.

Даже без уточнений было ясно, что сам он относится к последней группе.

И вот, наконец, Хэна остановилась прямо перед полотном.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

«Она что, обуглилась?»

Первое, что пришло в голову, будто картину обожгли огнем. Весь холст был залит густым, грязно пепельным цветом, словно его плотно присыпали золой. На фоне сияющего, залитого светом Великого храма это полотно выглядело чужеродным пятном, как капля чернил в прозрачной воде.

Стоило приглядеться, как к горлу Хэны подступила тошнота. «Божье благословение», «святое» произведение, неужели говорят об этом? Люди вокруг восторженно переговаривались, и ей казалось, что беда у них не только со вкусом, но и со зрением. Даже самую жалкую и ничтожную смерть можно было изобразить благороднее. Сцена, где Донау вонзает себе в горло клинок, в сравнении с этим казалась почти терпимой.

На фоне полуобрушенного деревянного пола с обугленными балками, будто дом только что вырвали из пожара, в центре лежал обгоревший обломок тела без рук и ног, расколотый надвое и застывший в немом крике. Выше висел один единственный глаз, перепачканный кровью, а из огня за спиной тянулись бесчисленные тонкие руки, пытавшиеся ухватить и утянуть тело вниз. Эти руки и создавали иллюзию крыльев, потому что переплетенные, исхудавшие пальцы напоминали перья.

Верующие вряд ли задумываются о том, что Донау умер по собственной воле. Если следовать учению Рахеля, человек, лишивший себя жизни, никогда не попадет в его объятия. Значит, перед ними не возвышенное вознесение, а картина ада, куда приходят за такими, как он.

– Рахель, даруй нам милость.

– Пошли и нам своё спасение.

Хэне хотелось заткнуть уши. Эти люди и правда были верующими? Даже она, питавшая к Донау личную ненависть, испытывала жалость к тому, кто корчился в центре этой картины. Как можно, глядя на это, говорить о красоте?

– Как… красиво.

– Канна?

К несчастью, Канна тоже, похоже, отнесла картину к прекрасному.

– Для вас, похоже, она выглядит иначе, – заметил Габриэль. – Лично мне она отвратительна. Уверен, Хэна думает так же.

Хэна кивнула. У неё почти сводило желудок.

Значит, для Канны эта картина… красива. Оглядевшись, Хэна заметила, что многие, стоявшие перед полотном, смотрели на него с выражением полного одурения, будто были в наркотическом бреду.

Каким образом художнику удалось создать такое двоякое впечатление?

Теперь Хэна понимала, почему картина до сих пор висит в храме. Резко полярные реакции только усиливали вокруг нее ореол тайны. Для тех, кому она кажется прекрасной, любое объяснение истинной сути будет лишь злонамеренной попыткой «опорочить шедевр».

– В чём же разница?

– Одни говорят, что в «степени искренней веры».

Но такого быть не могло. Канна ведь терпеть не могла храм, а картину назвала прекрасной.

– Командир!

– Рафаэль?

– Где вы пропали? Мы вас уже везде обыскались!

– Прошу вас, подождите здесь немного, – обратился к ним Габриэль. – Похоже, возникло срочное дело. Мне нужно ненадолго отлучиться.

– Да, мы подождём.

Один из рыцарей в белом торопливо подбежал к нему и окликнул с конца зала. Габриэль коротко извинился, а Хэна кивнула. Ей самой хотелось как можно скорее уйти отсюда, но, пока Канна стояла, словно загипнотизированная, она не могла бросить её одну.

Габриэль ушёл, а Канна ещё долго смотрела на картину, мягко улыбаясь. Наконец она нарушила молчание:

– Сестрица, а для тебя эта картина другая? Мне кажется, этот узор здесь… совсем как глаз.

Канна развернулась к ней, и под таким углом казалось, будто за её спиной раскрылись крылья.

Хэна едва смогла вдохнуть. По её спине и рукам пробежала дрожь, в животе всё сжалось, а колени стали слабыми и непослушными. В ушах зазвенело, и всё вокруг поплыло.

Не может быть.

«Глаз»? Канна описала картину именно так, как видела её сама Хэна. Значит, Канна…

«Канна назвала красивым то самое, что вижу я?»

– Канна, ты…

Она хотела спросить, но не находила слов. Что сказать сестре? «Ты ненормальная»? Как можно бросить такое в лицо девочке, которая всю жизнь болела и только недавно начала по-настоящему улыбаться?

Пока она мучительно подбирала выражения, к ним уже возвращался Габриэль. Хэна, сбившись дыханием, быстро зашептала:

– Только не говори при сэре Габриэле, что видишь там глаз. Для всех остальных эта картина просто кажется тебе святой и прекрасной. Поняла?

Для храмовых служителей, которые сами считали эту картину святыней, такие слова звучали бы естественно. Но с Канной все было иначе. В отличие от остальных, она видела тот же самый глаз, что и Хэна, и все равно называла увиденное «красотой».

Обычный человек не станет утверждать, что человеческий глаз, отделенный от тела, может быть «прекрасным».

Выслушав настойчивую просьбу, Канна послушно кивнула. Только тогда Хэна наконец позволила себе признать то, о чем долго боялась даже думать. С ее сестрой явно произошло нечто, внутри как будто что-то треснуло.

Она не знала, в какой момент это случилось: после похищения Донау, после встречи с госпожой или же так было всегда, а болезнь лишь умело скрывала это от посторонних взглядов.

– Спасибо, что подождали.

– Что вы, я даже не заметила, как пролетело время.

– Тем лучше.

Хорошо было то, что со стороны Канна по-прежнему выглядела обычной девушкой. К тому же она находилась под особым покровительством госпожи. Возможно, чтобы оставаться рядом с леди, лучше вообще ничего не менять.

Сделав такой вывод, Хэна всё равно не могла до конца отделаться от мысли, что она просто оправдывает собственную трусость и нежелание честно посмотреть в лицо тому, что произошло с сестрой.

Но колебаться ей пришлось недолго. В решающий миг её выбор был неизменным: как в прошлом, когда она вцепилась в лапу мурлыкающего, как кот, чудовища, так и теперь она без колебаний выбрала Канну.

– А зачем вас только что звали? Это связано с картиной?

Пока Хэна наводила порядок в голове, разговор уже продолжился. На вопрос Канны Габриэль кивнул.

– Только что мне сообщили, что один из моих людей обеспечил защиту свидетелю.

– Свидетелю?

– Да. Человек из монастыря.

– Раз уж речь о картине, разве мне нельзя тоже это услышать?

Когда Габриэль запнулся, Канна прямо спросила, и он, немного подумав, видимо решил, что им двоим, связанным с делом Донау, тоже стоит присутствовать.

– Я велел отвезти его в гостиную. Подробности лучше обсудить всем вместе.

Раз уж они посмотрели картину, оставаться в храме больше не было смысла. Хэна, обрадованная возможностью поскорее уйти от мрачного полотна, ускорила шаг.