Онлайн чтение книги Моё переселение обернулось историей о призраках Possessed and turned into a ghost story
1 - 27

Консервативный епископ уже получил достаточно поводов обратить на меня внимание, поэтому разумнее проявить деликатность и постепенно отойти в сторону. Похоже, мои задачи на сегодня выполнены.

Я мысленно пробежалась по списку. 

Хэну и Канну удалось вытащить из неприятного столкновения с аристократами. Девочки картину все-таки увидели, пусть она и сгорела, но я изначально не собиралась устраивать им экскурсию, так что можно считать зачтенным. Показания получены. Одного рыцаря спасла. И к тому же немного подняла уровень симпатии у Габриэля!

Правда, внезапно объявилась новая фигура по имени Дейзи.Но судя по поведению Габриэля, он по-прежнему ко мне расположен. А значит, серьезных проблем это пока не создает.

— Что, пойдем назад?

— Да!

Канна ответила с воодушевлением. Что ж, она прождала меня здесь несколько часов, наверняка хочет поскорее вернуться.

Я неторопливо собрала свои вещи и поднялась со стула. В этот момент Габриэль слегка подался вперед, как будто желал остановить меня. Его рука поднялась совершенно естественно, но, едва преодолев половину расстояния, вдруг застыла в воздухе. 

Пальцы чуть дрогнули, будто он в последний момент утратил решимость дотронуться до меня, и теперь не знал, что делать с неуклюже зависшей ладонью.

— Вы уходите?

А что, мне тут с тобой жить, что ли? Я едва не отпустила едкое замечание, но в последний момент прикусила язык. Так… Я теперь жительница мира романа. Нельзя морщиться и хмуриться, когда главный герой произносит романтическую реплику. Нужно его как следует завлечь, чтобы выбраться из роли злодейки.

— Уже поздно.

— Тогда провожу вас до кареты.

Габриэль тоже поднялся, словно принял решение проводить меня хотя бы до выхода, раз ему все равно предстояло идти к епископу. Мы вышли под открытое небо, где оно уже темнело и становилось медовым. 

До кареты оставалось совсем немного, и кучер, сидевший и дрожащий от холодного ветра, заметил меня первым. Он едва не подпрыгнул от испуга. Только теперь я вспомнила, что буквально ворвалась к нему после телепортации и напугала до полусмерти. Совсем выпало из головы.

Я уже раскрыла рот, собираясь объяснить все и хоть как-то его успокоить, но в этот момент дверца кареты мягко качнулась и приоткрылась. Из темноты салона показалась голова Джелли. Он не стал выходить — лишь высунулся ровно настолько, чтобы увидеть меня.

— Вернулись?

— Молодец, Джeлли. Спасибо.

Тоном он явно намекал, что потрудился и ждет внимания. Пока я гладила его по голове и хвалила, Габриэль окликнул меня.

— Леди Рохансон.

Я обернулась и увидела, что Габриэль протягивает мне руку. Сначала я даже не поняла, что он хочет. Вероятно, подумала я, он собирается помочь мне подняться в карету.

Я положила свою ладонь на его, ожидая обычной поддержки. Но вместо того чтобы направить меня к подножке, его рука медленно поднялась, плавно, почти нерешительно, и приблизила мою ладонь к его губам. Неожиданность была такой, что я едва не отдернула руку. Выходит, это был не жест помощи, а прощальный жест.

Я знала, что подобное считается нормой придворного этикета, почти обязательным элементом романного мира, но когда это происходит с тобой, ощущения становятся странными и острыми. Казалось бы, пустяк, а внутри все переворачивается. Стоило надеть перчатки, тогда все было бы проще.

Габриэль лишь обозначил поцелуй, не касаясь кожи. Но это не избавило от ощущения прикосновения. Его теплое дыхание мягко скользнуло по моей ладони, оставив щекочущее, смущающее послевкусие. Мне вдруг стало неловко до такой степени, что захотелось поскорее скрыться в карете и перевести дух, подальше от собственного смятения.

— Буду с нетерпением ждать дня нашей следующей встречи.

Не ответив Габриэлю, я просто забралась в карету. Канна, входившая последней, нарочито громко и с силой захлопнула дверцу.

Слушая, как Канна ворчит, что Габриэль ей не нравится, я на секунду задумалась, не сказать ли ей, что он, вообще-то, твой главный герой.

Не ведая о смятении в чужой душе, карета плавно покатила.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Прошло немало времени, прежде чем Рафаэль, стоявший в оцепенении и наблюдавший, как карета графов Рохансонов скрылась из виду, наконец пришел в себя.

— Что… что вы сделали? — спросила он, запинаясь от изумления.

— Прощальный жест.

— О чем вы только думали…

Ответ Габриэля прозвучал до приторной обыденности, как нечто само собой разумеющееся. Но если учесть, что собеседницей была Эванджелин, разве подобный жест на прощание не должен считаться чем-то выбивающимся из нормы? Тем не менее и сам командир, и стоявшая рядом Юриэль, казалось, совершенно не придавали этому значения, словно подобные сцены для них не имеют никакого особого смысла. 

Может, у них просто врожденная беспечность? Или чересчур устойчивая психика?

Мишеля же даже принимать в расчет не стоило — от этого все равно никакой нормальной реакции не дождешься.

— И тогда тоже. Командир, почему вы все не рассказали? Перед тем как прийти сюда, леди Эванджелин и монахиня встретились и беседовали. Ваше имя упоминалось. Кажется, монахиня во всем ей покаялась…

Когда Эванджелин Рохансон начала настойчиво выяснять, что именно услышал Габриэль, Рафаэлю до дрожи хотелось, чтобы командир сказал правду от начала и до конца. В тот миг, когда ее алые глаза впились в него, у него внутри все рухнуло. Взгляд Эванджелин был настолько холоден и остр, что казался лезвием, приставленным к горлу.

Именно поэтому он отчаянно размахивал жестами, умоляя Габриэля хотя бы сейчас признаться. Но тот солгал.

Рафаэль уже мысленно простился с жизнью, решив, что на этом все и закончится. Однако командир сделал нечто еще более невероятное: он просто протянул Эванджелин лист с показаниями.

На этом листе, разумеется, были тщательно записаны все слова Дейзи, без единого пропуска. Но произошел еще один невероятный для Рафаэля момент. 

Она посмотрела на лист и просто… отпустила ситуацию. Как будто ее это не задело вовсе.

— Зачем вы так поступили? У вас, конечно, были свои соображения, командир, но…

Ответ был прост. Слишком простой.

Габриэль ощущал это почти инстинктом.

Опыт подсказывал ему, что для Эванджелин Рохансон важнее всего было не просто поведение, а именно роль, в которую она себя погружала. Судя по ее прежним действиям, осанке, словам и манерам, создавалось впечатление, что каждый ее жест рассчитан на то, чтобы окружающие видели не девушку, а сам идеально отточенный, непоколебимый образ Эванджелин Рохансон.

Лишь однажды она позволила себе сорваться с этой маски. В тот момент, когда Габриэль, не уловив скрытого смысла, выразил готовность ей помочь. Тогда ее ярость вспыхнула резко и пугающе, словно он грубо попытался содрать с нее роль, за которую она держалась изо всех сил.

И именно поэтому сейчас Габриэль снова выбрал путь, который, как он понимал, должен был ее успокоить. Ложь могла вызвать у нее неприязнь, даже ненависть, поэтому он передал бумагу как жест откровенности. А затем сказал ей противоположное тому, что думал на самом деле, недвусмысленно показывая, что притворится незнающим и не станет вмешиваться. На удивление, этот ход пришелся Эванджелин по душе.

Когда наступил момент расставания, Габриэль неожиданно для себя уловил еще одну деталь. Он протянул руку, намереваясь лишь соблюсти этикет, но в ту секунду, когда ее ладонь легла в его, он ощутил, насколько она мала и невесома по сравнению с его собственной. Она казалась тонкой статуэткой, созданной не для мира, где все дышит и движется. Кожа оказалась холодной не так, как бывает у людей, стоявших на ветру, а тягуче и зыбко морозной, словно он коснулся зимой гладкого камня, покрытого инеем.

Он чуть согнул пальцы, мягко накрывая ее ладонь, и постепенно усилил давление, чтобы уловить слабую вибрацию жизни. Когда он склонился, изображая светский жест прощания, он заранее знал, что она не отдернет руку. Он умышленно замедлил движение, позволяя себе короткую, почти невесомую паузу, когда губы прошли всего в доле секунды от ее кожи.

Пульс отозвался редкими, ленивыми толчками, будто билось сердце человека, который не знает спешки. Но оно билось. Едва уловимое дыхание было столь хрупким, словно как след, оставленный на холодном стекле. И все же — она существовала.

Перед ним была не безжизненная оболочка, как он опасался, а существо, в котором тлела настоящая жизнь, пусть и странным, почти потусторонним образом. Это понимание разлилось в нем прохладой, словно от ее кожи к нему перешло что-то хрупкое и неуловимое, и он вдруг ясно ощутил: рядом с ним стоит живое существо, но и одновременно настолько непохожое на других, что осознание этого холодным током пробежало по его собственным венам.

Дейзи утверждала, что Эванджелин Рохансон лишь заставляет двигаться мертвое тело, но теперь Габриэль понимал: это заблуждение. Однако мысль о том, что внутри скрывается нечто иное, оставалась прежней. Эванджелин смотрела на людей так, будто те были не более чем жалкие букашки. И заставляла их чувствовать себя именно так.

Он вспомнил их первую встречу, словно она произошла только что. Среди всех живых и теплых людей, она казалась единственным мертвым пятном. Льдом, просочившимся в мир, где все дышало и пульсировало жизнью.

Эванджелин Рохансон была особенной.

Пальцы Габриэля сами собой поднялись к губам. Поцелуем это едва ли можно было назвать, скорее легким намеком на жест. Однако холод, который она оставила на его коже, все еще ощущался, будто некий знак, отпечатавшийся поверх обычного человеческого тепла.

⊱━━━━⊱༻●༺⊰━━━━⊰

Юриэль, доведя Мишеля до лазарета, аккуратно уложила его на койку. Теперь можно ли просто оставить его и уйти, раз святую воду уже вылили, и раны должны затянуться сами? Она как раз размышляла над этим, когда дверь бесшумно открылась и внутрь вошел Серафим.

По пути сюда был слышен звон мечей, значит, перед этим они спарринговали. На его шее виднелся неглубокий порез, тонкая красная линия, оставленная клинком. Но стоило Серафиму увидеть промокшего и без сознания лежащего Мишеля, как он окаменел. Лицо исказилось ужасом, и на несколько мгновений он словно утратил способность двигаться или произнести хоть слово.

— Сэр Мишель! Ч-что случилось? Почему он весь мокрый? Ему больно? Это же не холодный пот? Не умирайте, сэр Мише-е-е-ель!

— Сэр Серафим, успокойтесь. Это просто святая вода.

— А? Он что, так сильно пострадал? Ах, нет, он что, в фонтан нырнул?

Серафим был человеком пугливым и тревожным. Юриэль принялась объяснять ему, что произошло, чтобы избежать лишних недоразумений. После каждой фразы Серафим вставлял свои догадки, искажая ход событий, из-за чего рассказ сильно затянулся. 

Их разговор продолжался вплоть до того момента, когда Габриэль и рыцари, проводив Эванджелин, заглянули в лазарет.

— Вот как все было.

— Понятно… Теперь я полностью разобрался.

Рафаэль, наблюдая за их беседой, чуть снова не прикрыл дверь. Истеричный Серафим и простоватая, бесхитростная Юриэль — ужасное сочетание.

К счастью, в лазарете оказался еще один рыцарь, Иеремия. Он заглянул проведать Серафима, который во время спарринга пришел перевязать рану и долго не возвращался, и таким образом тоже оказался втянут в эту тяжелую сцену.

Встретившись взглядом с Рафаэлем, Иеремия тут же затряс руками, умоляя безмолвным жестом вытащить его из происходящего, словно надеялся, что хоть кто-то спасет его от надвигающейся бури.

— Сэр Рафаэль! Командир!

— Командир. А леди Рохансон?

— Уехала.

— А-а…

Юриэль так печально вздохнула, что Рафаэль на секунду растерялся: «Уехала» или «отправилась на небеса»?

— А Мишель?

— Все еще спит… О, он проснулся?

Серафим с явной неловкостью перевел взгляд на Мишеля, который, едва придя в себя, уставился на него во всю ширину глаз, будто перед ним стояло нечто невероятное. Рафаэль, наблюдая эту молчаливую сцену, медленно провел ладонью по лбу, будто пытаясь отогнать надвигающуюся головную боль.

— Ох… Простите, вы так увлеченно беседовали, что мне было неловко вас прерывать.

Мишель, почесывавший щеку, приподнялся. К счастью, двигаться он мог без проблем.

— Мишель, ты в порядке?

— Да. Прошу прощения за беспокойство.

— Помнишь, что произошло?

— Да. Что-то помню, да и из рассказа сэра Юриэля общую картину понял.

Габриэль и Рафаэль внимательно осмотрели Мишеля, и, убедившись, что на теле нет ни ожогов, ни ран, а цвет лица выровнялся, оба заметно расслабились. 

Святую воду, полученную от леди Эванджелин, стоило благодарить за такое чудесное восстановление. Казалось, что вместе с телом у Мишеля прояснилась и голова: взгляд уже не метался, дыхание было ровным, он словно очнулся от дурмана.

И все же, чтобы окончательно удостовериться, требовалось задать главный вопрос.

— Мишель, сейчас ты в порядке? Не телом, а головой.

— В каком смысле?

— Все еще считаешь изображенное на картине ангелом?

— Ах… Простите. Не знаю, почему я тогда так думал. Теперь, оглядываясь назад, понимаю: картина была очень зловещей и странной.

— Кажется, к нему вернулся рассудок.

Рафаэль с заметным облегчением опустился на койку напротив. Только и умеет, честное слово, заставлять всех переживать.

— Тебе, Мишель, надо бы нас благодарить. Мы заперли тебя, чтобы ты пришел в себя, а ты, стоило выбраться, сразу бросился обнимать горящую картину, будто совсем не боишься огня. Не будь леди Рохансон, последствия были бы куда хуже.

Он говорил уже без попыток смягчить тон, словно наконец выплескивал накопленное раздражение.

Мишель слушал, слегка смущаясь, но стоило прозвучать имени Эванджелин, как его глаза вспыхнули восторженным светом, будто все сказанное ранее перестало для него иметь вес.