Он не спеша приближался к кровати.
Мужчина стоял спиной к лампам, освещавшим комнату, так что лица было почти не разглядеть. И всё же его золотые глаза, угрожающе сверкавшие в полумраке, выделялись предельно отчётливо.
— К-кто ты? Зачем ты меня...
Я изо всех сил старалась не выдать страха, но голос предательски дрожал, когда я попыталась выяснить, кто он такой.
Меня похитили.
В совершенно чужом Каливуде, где у меня не было ни единой родной души.
Случись со мной сейчас беда — кто вообще об этом узнает?
Я не могла даже предположить, чего он добивается, а значит, совершенно не представляла, что произойдёт дальше.
Дрожь, зародившаяся в пальцах, судорожно сжимавших край одеяла, волной прокатилась по всему телу.
Высокий мужчина неспешным шагом подошёл к самой кровати и заговорил из полумрака:
— Тередоа Дворден. Единственная кровная родственница Дороти Сесиллы, если не считать давно прикованного к постели барона Двордена. Верно?
Низкий, тяжёлый голос. Властный тон. И главное — неприкрытое отвращение, сквозившее в его взгляде при одном только упоминании имени моей сестры.
Этот взгляд, полный откровенного презрения, отозвался во мне одновременно горькой обидой и упрямой злостью.
— Если уж желаешь познакомиться, вежливость требует сначала представиться самому, тебе не кажется?
В ответ мужчина подался вперёд. Он наклонился так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и я наконец смогла разглядеть его лицо.
Густые брови и длинная линия губ.
Мужественное лицо с крупными чертами изучало меня с холодным бесстрастием.
А затем он вдруг тихо усмехнулся.
Это была насмешка.
— Не в твоём положении рассуждать о правилах приличия, не находишь?
И в чём-то он был прав.
Получив известие о смерти сестры, я в одиночестве примчалась в столицу, где зять фактически выставил меня за порог, а затем среди ночи в чужой постели меня похитил незнакомец. В моём положении требовать вежливости действительно было роскошью.
Но разве я обязана быть шёлковой и покорной?
Полная неизвестность перед тем, что ждёт меня дальше, парадоксальным образом вытеснила страх.
— Если уж ты так печёшься о моём положении, то лучше ответь. Кто ты такой? Где я? Что ты собираешься со мной делать?
Мужчина ничего не ответил. Некоторое время он молча смотрел на меня, а затем опустился на край кровати.
Опершись одной рукой о постель и небрежно склонившись вбок, он закинул ногу на ногу.
Его расслабленное, насмешливое выражение лица, словно он находил меня смехотворной, казалось куда более угрожающим.
— Моё имя — Лайфт. Где ты находишься, тебе знать незачем, а что с тобой будет — зависит от твоих ответов. Ну так что, теперь у тебя появилось желание отвечать на вопросы, Тередоа Дворден, дочь барона?
Он спрашивал, но в его словах не было вопроса — лишь приказ.
Этот человек, назвавшийся Лайфтом, казался сотканным из сплошных противоречий.
Волосы чёрные, как смоль, а глаза яркие и ослепительные, словно солнце.
Губы растянулись в улыбке, но глаза по-прежнему холодно и пристально изучали меня.
Обычный головорез, похитивший среди ночи женщину, держался столь уверенно и властно, будто был королём, допрашивающим пойманного мятежника.
От ощущения, что меня без вины сделали преступницей, во мне снова вспыхнуло упрямство.
— Ты похитил меня из-за Дороти?
— Схватываешь на лету.
— Кем ты приходился моей сестре?
— Сначала вопросы задаю я.
Оборвав меня, Лайфт протянул сложенные листы, которые держал в руке.
Два листка почтовой бумаги, от которых всё ещё едва уловимо веяло ароматом роз — любимым запахом Дороти.
То самое странное письмо, исписанное её милым почерком, где не было ничего, кроме совершенно непонятных фраз.
Похоже, пока я была без памяти, Лайфт успел обшарить и мои вещи.
Я выхватила письмо Дороти из протянутой руки и гневно уставилась на похитителя.
Впрочем, Лайфта это ничуть не смутило.
— Ты объяснишь мне, что значат эти строки. Я в них ничего не понял. Это какой-то ваш тайный шифр, понятный лишь сёстрам?
Услышав его вопрос, я опустила взгляд на письмо Дороти.
Сколько раз я перечитывала это письмо с тех пор, как получила весть о её гибели, — не счесть.
Некоторые фразы я уже выучила наизусть.
Оно было настолько полно бессвязных загадок, в которых даже я не могла разобраться, что постороннему и правда могло показаться шифровкой.
Моей дорогой сестре Тередоа, дочери барона Двордена.
Сестра, незаметно подкралась весна. За окном звонко и чисто журчит талая вода.
Наверное, в наши родные края, в баронство Дворден, тоже приходит весна. Распустились ли уже весенние цветы на пологих холмах у подножия горы Тотен, где мы с тобой скакали верхом? Или пока ещё слишком рано на это надеяться?
Минувшая зима была небывало суровой. Благополучно ли ты перезимовала, сестра?
С приходом весны в столице устраивают невероятно много балов. Аристократы ревностно ухаживают за своими садами и щедро делятся этой красотой со знакомыми.
Мне, как хозяйке дома виконта Сесиллы, тоже приходится посещать множество приёмов.
В моём саду расцветает великое множество цветов. Прекрасных и печальных цветов.
Сестра, как было бы чудесно, если бы ты ходила на эти приёмы вместе со мной! Моя прекрасная сестра, любящая прекрасные цветы. Если бы ты была рядом, любой вечер стал бы праздником.
Впрочем, нет, не нужно. У прекрасных цветов всегда есть шипы, а столица столь же ужасна, сколь и красива.
Недавно на загородном приёме у графа Ноорда, где первыми распустились весенние цветы, меня укусила змея. Как же я испугалась! Ах, какой тогда был холодный день.
Змея — поистине зловещее и лукавое создание. В нашем баронстве Дворден таких никогда не водилось.
Ах, сестра. Баронство Дворден — такое прекрасное место. Я бесконечно благодарна тебе за то, что ты оберегаешь его, но порой я тебе ужасно завидую.
Не стоило мне тогда упрямиться. Глупая Дороти лишь со временем понимает, как ты была права. Какая же я глупая.
Сестра, знаешь ли ты? Говорят, если посадить алую розу и лилию в одном месте, то лилия зацветёт красным.
Но будет ли тогда этот красный цветок розой? Или всё-таки лилией? Лилия должна быть белой, чтобы оставаться лилией... Я так и не смогла этого понять и не нашла ответа.
Когда цветы увядают, вырастает алая роза. Все розы — алые. И жёлтые розы на самом деле алые, и розовые — алые, и даже белые розы — алые.
Но это тайна, поэтому ты тоже должна сохранить её в секрете, сестра.
Дикие розы в баронстве Дворден были так прекрасны. Но теперь Дороти ненавидит розы.
Ведь под зарослями роз непременно притаилась змея. А если укусит змея, приходится резать плоть и выпускать кровь.
Для этого нужен острый меч, но меч меня пугает. Ты ведь знаешь, сестра, какой трусихой всегда была Дороти?
Совсем скоро годовщина смерти матушки. В этом году я непременно приеду к тебе.
Господин виконт со мной не поедет. Этой весной в столице у него слишком много дел. Поэтому, сестра, я приеду одна. К тебе.
В наш прекрасный Дворден.
2 марта 21 года правления Йоханнеса II.
Из сада Сесиллы, утопающего в розах. С уважением, Дороти Дворден.
Я перечитала письмо ещё раз, но понятнее оно не стало — лишь веяло всё той же жуткой странностью.
Единственной зацепкой, которую хоть как-то можно было связать с гибелью сестры, оставалось упоминание об укусе змеи на загородном приёме у графа Ноорда.
Неужели Дороти умерла меньше чем через неделю после того, как написала это письмо, потому что змеиный укус воспалился?
Может, эти путаные, лихорадочные строки были вызваны болезнью от змеиного яда?
Говорят, в сильном жару рассудок мутится — в голову лезла жуткая мысль, что в бреду она могла сама шагнуть из окна третьего этажа.
Но если дело обстояло именно так, поведение виконта Сесиллы становилось вовсе необъяснимым.
Да и что это за бред про красную лилию?
Она написала это в беспамятстве, не вкладывая никакого смысла?
Ясности не было ни в чём, а единственный человек, обязанный дать мне ответы, попросту сбежал от встречи со мной.
От тревожных подозрений голова раскалывалась на части.
— Не знаю...
— Что?
— Я и сама ничего не знаю! Сестра прислала мне этот бред и якобы покончила с собой, а я ни черта не понимаю!
Слёзы, которые я так долго сдерживала, закапали на бумагу.
Чернила начали расплываться от влаги, и я поспешно отложила письмо, закрыв лицо руками.
Я не хотела плакать.
Потому что не могла в это поверить.
Ни в то, что моя сестра покончила с собой, ни в то, что её больше нет на белом свете. Я отчаянно отказывалась в это верить.
Мне казалось, что если я заплачу, то тем самым признаю её смерть — поэтому я так отчаянно сдерживала их.
Всю дорогу до столицы, не помня себя от тревоги, я тешила себя мыслью, что это всего лишь глупая шутка.
Ведь Дороти всегда была способна на сумасбродные выходки.
Мне хотелось верить, будто она затеяла скверный розыгрыш лишь затем, чтобы выманить в столицу сестру, с которой так долго не виделась.
Я мчалась сюда в надежде, что переступлю порог особняка виконта Сесиллы, а она высунет кончик языка, весело улыбнётся и выйдет мне навстречу...
Я и представить не могла, насколько невыносимо и горько ударит по мне её отсутствие в доме, где по ней никто даже не думал горевать.
Пока я давилась всхлипами, выплёскивая наружу всю затаённую боль, в тишине комнаты раздался короткий цокот языка: «Ц-ц».
И тут мне на колени что-то упало.
Это был белоснежный платок, аккуратно сложенный уголком.
Дожила: теперь мне сочувствует собственный похититель.
Собственное жалкое положение вызывало такую злость и обиду, что я хотела сделать вид, будто не заметила платка.
Но слёзы текли непрерывным потоком. Я снова и снова вытирала их ладонями, пока наконец не сдалась и не взяла предложенный платок.
Если не считать раннего детства, я впервые плакала у кого-то на глазах.
Меньше всего мне хотелось показывать свою слабость перед неизвестным похитителем, но совладать с собой было выше моих сил.
Я беспомощно ломалась под неподъёмным грузом несчастий, навалившихся с того самого дня, как пришла весть о смерти Дороти, а Лайфт с бессовестным нахальством истинного мерзавца так и остался сидеть рядом, даже не подумав оставить меня одну.