Контент удален!

— Не подходи!

Ваза в библиотеке разлетелась вдребезги. Я замер, глядя на осколки у ног, и сунул руки в карманы пальто. Занятость мешала встречам, и это был первый раз после той ночи, когда я пришёл её увидеть.

— Всё равно не отпустишь, да?

Я молча стоял, и Изабелла, тяжело дыша, поднялась и прошептала:

— Он… тот человек в больничной палате… он скоро умрёт. Но ты всё равно не собираешься меня отпускать, так ведь?

— …Здесь ведь не так уж и плохо. Чего ты хочешь? Будешь рядом — получишь всё, что пожелаешь. Мебель ручной работы, единственный в мире драгоценный камень, или людей, с которыми можно развлекаться — выбирай.

Я нагло улыбнулся, скрывая тревогу. Это была не шутка. Ради той ночи я бы дал ей весь мир. Но она посмотрела прямо на меня.

— Свободу.

Волчий взгляд. Яркий даже в темноте, неподдающийся укрощению. Моя улыбка медленно угасла.

— Прости, это не могу, Изабелла.

— Ты обещал отпустить. Сказал, что не будешь держать меня так, клялся.

— Детские глупости. Как насчёт пересмотра договора? Не до смерти отца, а ещё двадцать лет после.

— Одержимость вашей семьи отвратительна, Димитрий.

Её слова были правдой. Наша одержимость отвратительна. Почему я держу тебя?

— Ты что, любишь меня?

— Не говори глупостей, Изабелла. Любовь не важна. Ты моя с рождения. Отпущу я тебя или нет — неважно.

Я знал, что это не любовь. Она не рождается за ночь. Любовь должна быть тёплой, счастливой. Я не мог объяснить свои действия. Взрослый, я не понимал их причин.

Увидев, как она сжимается от страха, когда я шагнул ближе, я нахмурился. Схватив её за запястье, я думал только о том, чтобы оставить ей настоящие воспоминания. Не о той ночи, а о правильные.

— Вот это мне в тебе и противно. Называешь меня своей, тащишь без слов, решаешь за меня.

— Да. Меня и так многие ненавидят.

Я ответил сухо, шагая через центральный холл и спускаясь по лестнице.

— Куда мы?

Слабое сопротивление исчезло, когда она увидела, что ждёт нас снаружи: в огромном дворе чернел вертолёт, винты которого всё ещё вращались.

— Я же сказал, отвезу. Время выкроил с трудом, а ты не рада?

— Куда?

— Туда, куда ты хотела.

Её глаза дрогнули. Ветер трепал её волосы, пока она, растерянная и встревоженная, садилась в вертолёт. Я, напротив, молча смотрел только на неё. Изабелла Андрей никогда не покидала Первый научный центр и особняк. Мне было любопытно её первое путешествие.

Когда вертолёт взлетел, она, как ребёнок, уставилась в окно. Особняк уменьшался. Её янтарные глаза наполнялись светом, как колодец водой. Я, заворожённый её восторгом, не замечал времени. Повернув голову за её возгласом, я увидел синее море, сверкающее под утренним солнцем.

— Цвет глубже, чем я думала… — пробормотала она едва слышно.

Она, казалось, напрочь забыла, как совсем недавно злилась и боялась. Но это восхищение не казалось глупым. Наоборот — хотелось, чтобы она забыла окончательно.

— Не выйдешь? Море не для разглядывания издали. Надо вдохнуть солёный ветер, ступить на песок.

Я потянул её из только что приземлившегося вертолёта. На этот раз она не сопротивлялась, её лёгкость чувствовалась в руке.

Морской ветер колыхал одежду. Я забыл, что зима сменилась весной. Мы долго шли по пляжу и остановились у кромки волн. Её рука, потянувшая вперёд, увлекла меня в воду.

Я очнулся, когда промокли ботинки и брюки. Мой взгляд был прикован к нашим сцепленным рукам.

— Изабелла.

Я позвал, сжав руку, и замер, увидев её.

— Ты…

Я замолчал, ошеломлённый. Она улыбалась, стоя спиной к солнцу.

— Разве не удивительно? Солнце так греет, а вода ледяная.

Это было очевидно, но глупые слова, сказанные умной девушкой, рассмешили. Я замер, не сумев съязвить.

— Интересно, что там, за горизонтом?

— За морем — Новый Свет, открытый в старые времена.

— Нет, не то. Там, дальше.

Я не двигался, а она, отпустив руку, пошла вперёд, но, не выдержав напора волн, пошатнулась. Я поймал её, и мы упали. Плеск. Синяя вода, слепящий свет, мерцающие волны… Одежда промокла, но я не злился. В тишине, под лучами солнца, мы смотрели друг на друга. Ветер шевелил её волосы, рука, державшая её в воде по пояс, горела.

Я думал, что под тонким льдом — бездна. Но дно оказалось твёрдым. Я невольно обхватил её лицо. Наклонившись, услышал её хриплый шёпот:

— Такое делают с любимыми.

Её дрожащие глаза смотрели на меня, как трепещущие листья.

— А я делаю, когда хочу.

Я прошептал это и накрыл её губы своими. Лёгкий вздох растворился меж мягких губ. Потом я осторожно скользнул внутрь языком. Она резко отстранилась и оттолкнула меня.

— Я… ты…

Слов было много, но они застревали в горле. Редко теряющаяся Изабелла покачала головой и спокойно спросила:

— Ты для этого меня привёз?

Я нахмурился, не отвечая.

Намерений не было. Она не выходила из головы, и я выкроил время. Хотел её видеть, хотел радости. Раздражение и возбуждение смешались, я откинул мокрые волосы.

— Просто поцелуй. Не придавай значения.

— Просто поцелуй?

— Да. Где-то это приветствие, где-то просто удовольствие.

— Может, для тебя, но не для меня. Это не приветствие, а ценное воспоминание для любящих. Как та ночь…

Я замолчал, вспомнив ту сцену. Мы смотрели друг на друга, копаясь в памяти.

— Хочешь извинений? Или ты считаешь, что я дебил, не понимающий, что ты меня не любишь?

Я спросил бесстрастно. Изабелла бросила презрительный взгляд, вскочила и, брызгая водой, пошла к берегу, будто не желая меня видеть. Я шёл следом, на расстоянии, чтобы поймать, если упадёт. Полчаса она бродила по пляжу, потом подошла к вертолёту.

— Ты каждое лето бывал в таких местах?

Когда мы вновь сели в вертолёт, она задала вопрос, глядя в окно. Я пожал плечами и, снимая мокрое пальто, ответил:

— Раз двадцать — точно.

Она не спросила, куда мы полетим дальше. Просто молча смотрела в окно, словно хотела избежать разговора. Прежде чем ноги успели высохнуть, вертолёт высадил нас посреди огромной пустыни. Не знаю, заметила ли она, но это было второе место с фотографий, что она смотрела.

Она стояла босиком, глядя в горизонт, и я не мог оторваться от её профиля. Её дыхание было тяжёлым, в нём слышалась тоска. Она никогда прежде здесь не была, но выглядела так, будто вернулась домой. Мне стало мучительно завидно. Я чувствовал, как снова поднимается глухая жажда обладания. И понял, что пока не могу отпустить её. Даже если это чувство — не любовь.