Контент удален!

— Что с учёными? Димитрий, отвечай.

Но той ночью в мою комнату, полную напряжения, ворвалась она. Бледная, как мрамор, с потрескавшимися губами. Я смотрел на её измождённый вид, расстёгивая пуговицу, и равнодушно отвернулся.

— Не знаю.

— Они ни в чём не виноваты. Накажи меня, если хочешь.

— Какое наказание? Тебя убьёшь — ты всё равно оживаешь.

— ...Ты их убил?

Я молчал, и она подошла ближе. Качая головой, будто вымаливая отрицание, она источала невыносимый аромат фруктов, как в детстве. Вспомнив это, я уже схватил её и притянул к себе. Это было опасно.

— Димитрий.

Её испуганный шёпот и попытка оттолкнуть меня не остановили. Я наклонился, прижавшись лбом к её лбу.

— Так сильно хотела увидеть того монстра?

— Я лишь хотела сдержать обещание. Я говорила, он мой единственный друг.

— Чёртово обещание. То ли святость, то ли распущенность.

Я хихикнул, но, встретив её холодный взгляд, убрал смех.

— В мире нет людей, что бросают семью ради встречи с другом.

Она широко раскрыла глаза, вздрогнула и посмотрела с растерянностью.

— Что ты имеешь в виду?

— Это не просто друг. Тебе было пятнадцать, когда ты с ним жила, да? В том возрасте, в тесной комнате вдвоём, кто знает, что вы, дети, могли делать?

Её лицо наполнилось ужасом и презрением. От её яркой реакции сердце заколотилось: тук, тук, тук.

— Не говори гадости. Не все такие, как ты.

— Может, это ты не понимаешь? Это же была мужская форма, верно? Слышал, он сам выбрал человеческий облик. Не потому ли, что хотел тебя?

— Ты совсем спятил.

— Спятила ты. Притворялась счастливой, а сама бросила дочь ради него?

Голоса становились громче, дыхание — тяжелее. Она пыталась вырваться, но я держал крепко. Когда она закричала, я заглушил её поцелуем. Укусив мне губу, она вызвала острую боль. Вкус крови смешался с её языком, я схватил её за волосы, жадно втягивая её.

Одной рукой стягивая брюки, я чувствовал её сопротивление. Так грубо я ещё не действовал. Когда я раздвинул её ноги и вошёл, мы оба тонули в боли, а не в удовольствии. Изабелла, зажатая между мной и стеной, задыхалась:

— Отвратительно… меня тошнит.

Её гневный, плачущий голос врезался в уши. Я усмехнулся:

— Знаю, меня тоже.

Я сам себе противен, тошнотворен. Обнимая её, прижимая к стене, я продолжал, пока она не обмякла, издавая всхлипы. Меняя позы и места, я брал её всю ночь, даже когда она потеряла сознание. Я словно обезумел. Как под стимуляторами, кровь кипела, возбуждение не утихало.

Странно, но вихрь внутри больше не затихал, как будто я стал невосприимчив. Он поглощал меня и перетекал в неё, ползая по венам, разрывая кожу изнутри. Мы наконец стали одним.

Это не закончилось той ночью. Наши отношения катились к пропасти. Я не был в здравом уме. Снова подсел на наркотики, и в угаре искал её. Она больше не говорила «нет», лишь снимала одежду, глядя на меня, как на работу. Даже если я пытался доставить ей удовольствие, она сдерживала стоны или напрягалась, как деревянная. Но тепло наших тел, сплетённых вместе, плавило лёд, и в нём вихрь становился терпимым.

Смешно, но внешне всё налаживалось. Успешное наследование принесло признание. Кто-то говорил, что брак меня исправил, но всё было наоборот. В зеркале я увидел: я стал как отец, как дед, как те, кого презирал. Эгоисты, заполняющие пустоту желанием, затягивающие всех в холодное одиночество.

В зеркале стоял мерзкий, уродливый монстр. Я истерично рассмеялся, пытаясь содрать своё лицо. Я хотел жениться на обычной женщине, чтобы мой ребёнок не чувствовал того же. Но Изабелла Андрей, необычная, стала для меня смертельно важной.

— Изабелла.

Она молчала.

— Скажи хоть что-нибудь. Чувствую себя с трупом.

Схватив её подбородок, я встретил её горящий взгляд. Её дыхание, вырвавшееся из приоткрытых губ, принесло глубокое удовлетворение.

— Ненавидишь меня?

— …

— Если ненавидишь, покажи. Молчание заставляет думать, что ты в восторге.

— Ненавижу. Ненавижу до смерти, заканчивай и вали.

— Вот, теперь понял.

Я хохотнул, уткнувшись в её шею. Она отвернулась.

Каждое подтверждение её ненависти приносило покой. Мне было радостно, что она чувствует ко мне хоть что-то. Она была моей.

Я стал приглашать журналистов, показывая её лицо миру. Щёлк, щёлк — с каждым вспышкой она словно считала попытки побега. Она пыталась сбежать ещё несколько раз, и я всё больше сходил с ума. Побег — предательство. Она не могла оставить меня в этом ледяном замке.

— Мама, рыбки! Рыбки!

Однажды Риэлла спросила:

— Откуда рыбки? Они тут родились?

— Нет, Риэлла. Это искусственное озеро, созданное людьми. Рыбы из внешнего мира.

— Внешнего?

— Да, из большой реки, возможно, связанной с морем. Они, наверное, тоскуют по ней всю жизнь.

Я услышал это случайно. Меня скрутило. Она всё ещё тосковала по нему. Я приказал уничтожить всех рыб в озере. Ни одной не оставить.

Когда я запретил ей гулять у озера, Изабелла начала сходить с ума, как Бианка: швыряла вещи, кричала. Пришлось временно забрать Риэллу и отдать доверенному учёному. Она проклинала меня, ненавидела. Я, ощущая восторг от её проклятий, обнимал её. Время текло незаметно. Где-то среди этих чёртовых дней она села на самолёт. Или… по крайней мере, должна была.

— Димитрий, до чего ты докатился?

Её дрожащий голос по телефону раздался в полдень. На фоне солнечного света в кабинете я смотрел новости о взрыве самолёта. Террористический акт антиправительственной группы, как сообщали. Я понял её заблуждение. Хмыкнув, я подумал: даже в безумии я бы не зашёл так далеко. Или зашёл? Может, это было под наркотиками. Смех рос, я схватился за глаза, хохоча. Мой голос звучал чужим, жестоким.

— Теперь поняла, Изабелла? Если не хочешь навредить другим, прекрати и возвращайся.

Правда не важна. Важно, что после того дня она навсегда отказалась от побегов.

Думаю, она пыталась повернуть время назад, чтобы предотвратить катастрофу. Но не смогла. Это ведь не я устроил.

Вскоре мужчина, видевший её в аэропорту, прислал портрет. На нём Изабелла была ангельски прекрасна, божественно милосердна. Не мрачная, как на снимках, не бесстрастная, как при взгляде на меня. Во мне зашевелились черви ревности. Я повесил портрет над кроватью и снова и снова брал Изабеллу под ним. Она была моей. Никто не смел её желать. Единственная в моей жизни…

Единственная…

Я заставил того юнца-художника нарисовать десятки портретов. Он раздражал, явно влюблённый в неё, но умел запечатлеть ту Изабеллу. Из времени, которое не вернуть. Девочку за разбитым мной стеклом.