Контент удален!

— Позови врача.

— Бесполезно, Димитрий. Ты знаешь, они не могут меня вылечить.

Я повернулся, но, увидев её бледную руку, замер. Пусть она не дотянулась — неважно. Она тянулась ко мне. Схватив её холодную ладонь, я сел на стул у кровати, тяжело дыша. Моя мокрая рука должна быть холоднее, но от неё не исходило тепла. Спина заледенела, пульс участился. Страх сдавил горло. Нет, этого не может быть.

— Не заставляй Риэллу поворачивать время. Пожалуйста, иначе всё, что я изменила, пойдёт насмарку.

Её голос, ясный в моём помутнённом сознании, врезался в память. Я поднял взгляд от её худой руки, похожей на зимнюю ветвь, к её лицу. На бледном лице была только тревога за дочь. Я цеплялся за остатки разума. Ещё не всё потеряно. Она жива.

— Сколько лет ты повернула?

— Десять.

— Ха… ха-ха.

Сухой смех вырвался сам. Невероятный рекорд. Хотел возразить, что это невозможно, но, заметив дрожь в своей руке, стиснул зубы.

— Наконец-то сбежала. Как ощущения?

— Одиноко.

— Брось. Или жалеешь, что не сдержала обещание ему?

Я бормотал хрипло, глядя на лежащую женщину, хотя она уже загадала другое желание. Она молчала, глядя на меня, затем тихо сказала:

— Прости.

— …

Я замолчал, слова исчезли. Мой взгляд замер на её лице, полном невысказанного. Наши глаза встретились, словно впервые за века.

— Мы с ним были одиноки. Но… я не хотела видеть твоего одиночества.

— …

— Когда ты играл в шахматы, ты всегда слишком много думал, прежде чем двинуть фигуру. До такой степени долго, что даже замечал привычки противника, самые мелкие… Поэтому я не любила пить с тобой чай.

Пока Риэлла бегала среди бабочек, мы сидели в саду и играли в шахматы. В ясные дни, когда солнечные лучи пробивались сквозь листву, чай был настолько горячим, что обжигал небо. Я, в отличие от быстрой, острой Изабеллы, двигался медленно и долго размышлял над следующим ходом. Потому что мне нравилось это время. Оно было, пожалуй, единственным хорошим во всей моей жизни.

И даже так — я ни разу не победил женщину, что сидела передо мной.

Из моих холодно сжатых губ сорвался слабый вопрос:

— Почему ты просишь прощения?

— …

— Я запер тебя, лишил свободы, приковал ребёнком, чтобы ты не ушла. Почему ты извиняешься?

— Димитрий.

— Я не изменился. Даже вернувшись в то время, я бы не раскаялся, не отпустил. Думаешь, я позволю тебе бросить меня? Мы — одно целое.

— Димитрий, обещай… не поворачивай время. Я уже плохо помню, в какой именно момент полюбила тебя…

Что бы я ни говорил, она — с глазами, полными слёз — умоляла. Упрямая, жестокая ложь. Как будто ты когда-то действительно любила меня… Ты снова используешь меня. Но если ты меня нуждаешься во мне, то хоть десять, хоть сто раз — я снова…

И тут меня ударило, как молнией. Эта женщина — умрёт. Оставит меня в этой тьме и уйдёт.

— …

Неразборчивый шёпот сорвался с губ. Её глаза чуть расширились.

Слёзы, которых не было даже при смерти отца, смочили её сухую руку у моих губ. Цена лживой клятвы перед Богом проста: тебе дают весь мир, но отбирают самое желанное. Ложь становится правдой. Ты любишь того, с кем расстанешься. Клянешься в радости и горе, в болезни и здравии, в тоске и усталости, до конца жизни.

Я прижался лбом к её руке. Её слабый голос, едва слышный, возможно, был лишь в моём воображении.

— Димитрий, ты нашёл, что искал?

В её голосе звучали рыдания. Подняв голову, я увидел слёзы, текущие из уголков её глаз. Я тихо ответил:

— Нашёл.

Позволь мне повернуть время назад. Если бы мы могли начать всё сначала, я бы тогда, взяв твою протянутую руку, сказал: я не стану ничего обещать. Даже когда повзрослею, я всё равно… всё равно…

Я закрываю глаза — и надеюсь проснуться в прошлом. В шумной столовой, в комнате, где ты читала мне вслух, на берегу озера, где мы упали, когда нам было двадцать один… У моря, ослепительно сверкавшего. В весеннем саду, где ты держала ребёнка и смеялась.

Я хочу встретить тебя снова. Но с этими воспоминаниями мы уже не будем собой.

Я поцеловал её, закрывшую глаза. Волосы моей жены, теперь длинные, лежали на подушке.