Всё началось в те времена, когда сын богини Афродиты ещё носил обличье маленького мальчика.
В дни, когда он не был при матери, юный бог часто брал с собой небольшой лук и стрелы — дар, полученный от неё в незапамятные времена, — и отправлялся странствовать по свету, выискивая достойную добычу.
Стрелы его были двух видов: острые, кованые из золота, и тупые, со свинцовыми наконечниками. То был прихотливый подарок богини своему сыну, которому никогда не суждено было повзрослеть, и вместе с тем — наследие самой первозданной её силы.
Мощь, доставшаяся этим маленьким рукам, действовала по простейшему закону: тот, кто попадался на глаза первым же после выстрела, немедленно лишался воли над собственным телом и рассудком — либо попадал в любовную западню без выхода, либо погружался в беспросветную ненависть.
А потому для мальчика не существовало понятия «чужая земля». Он являлся куда хотел и легко подчинял себе всё, чего желал.
От вершины Олимпа до владений Афродиты, от людских празднеств до житниц Деметры, от морей Посейдона до земель, куда никогда не достигает солнце, и тех мест, где никогда не наступает ночь, и даже до краёв, где раздавались пророческие голоса, — всюду простиралась его власть.
Хотя он был богом любви, но, навеки оставшись ребёнком, оставался совершенно равнодушен к настоящей любви. Зато он очень рано осознал, сколь беспомощными порой делает людей это чувство. И с самого начала юный бог прекрасно понимал, какой огромной силой обладает.
И он ничуть не колебался, играя этой силой. Ведь прежде чем унаследовать могущество от своей божественной матери, он уже успел перенять от неё своенравный и озорной нрав.
Звание «добычи» он мог даровать чему угодно — от мелкой зверушки вроде зайца до человека или даже нимфы. И пользовался своей коварной властью без малейшей злобы.
Он заставлял слепого лиса влюбиться в зайчиху, а лесную нимфу — воспылать страстью к богу. Он сводил статного мужчину с безобразной девушкой, заставлял гордую принцессу полюбить презренного слугу, а владыку мира — пасть ниц перед жалкой рабыней.
Любовь порой становится источником жизни, но бывает, что губит человеческую судьбу; она толкает одного на убийство другого, иногда озаряет ослепительным светом, а иногда оставляет незаживающую рану. Она может стать спасательным кругом для умирающего, придать сил разбитой душе, но может и рассыпаться в прах, обернувшись лишь мимолётной забавой.
Поэтому все становились его рабами. Стоило лишь маленькому богу натянуть тетиву, стоило раз увидеть его глаза цвета утренней зари — и уже бессчётное множество живых существ попадало в сети его власти, в отчаянии ожидая неизбежного конца.
Как бы ни старался юный бог устроить их судьбу, эти внезапно ослеплённые люди часто причиняли боль себе и другим. Звери шли против природы, спариваясь с теми, с кем не должны, и рождали чудовищ. Потому-то всему, что имеет начало, суждено и завершиться, — и в этом своё счастье.
Будь то ошибочная связь или совершенный союз — всему приходит конец.
И всё же владения юного бога расширялись до того, что его маленькие руки уже не могли удержать их. Это породило в нём иллюзию бесконечности его силы.
И вот однажды он отправился на охоту, преступив собственные пределы.
Он нацелился на величайшего из богов, самого далёкого и бесконечного среди тех, кого он держал в оковах.
— Ты ослепляешь смертных и зверей, устраиваешь дешёвые игры с их чувствами, а потом взираешь на их смятение и воображаешь себя великим?
Когда же это случилось? Когда дочь речного бога, прежде страстно восхищавшаяся сияющим светом Феба Аполлона, вдруг погрузилась в бездну ненависти?
— Ибо всё, чем ты владеешь, — лишь эта жалкая сила.
Сколько времени прошло с тех пор, как он пробудил то слепое чувство, что заставило величайшего бога Эллады опуститься на колени и целовать стопы нимфы, которая его ненавидела?
И сколько прошло с тех пор, как бедная Дафна, дочь речного бога, предпочла молить о смерти и пустить корни в земле, лишь бы избежать этой участи?
— Игрушка в твоих руках не ровня моему луку, а сила, которой ты размахиваешь, — не более чем детская забава, подобная твоему оружию. Переворачивать законы звериного мира, водить людей за нос своей охотой — что ты в итоге обретаешь?
Невыносимо смешное зрелище.
Обладая всей славой, дарованной ему от начала времён, он лишь за то, что посмел пренебречь и насмехаться над стрелами маленького бога, был вынужден ползать на четвереньках, словно зверь, у ног презренной нимфы, которая его ненавидела, умоляя о её любви.
— Любовь — величайшая истина.
— Ты смеешь утверждать, что твоя власть сравнима с временем?
— Она выше.
— Вечность — лишь бесконечное повторение одного и того же дня. Даже боги на высоком Олимпе скованы временем, которым правит мой низший слуга, но скажи, есть ли хоть один бог, который позволил бы своей вечности быть окованной твоей так называемой «любовью»?*
Так Феб Аполлон, бог разума и пророчеств, изрёк свои первые бессмысленные слова.
Он мог видеть будущее всех вещей в мире, но не мог ухватить даже клочка собственной судьбы.
Ибо сила того мальчика — любовь — была неодолимой областью, перед которой не мог устоять даже владыка солнца. Это было совершенное неведение, куда не мог проникнуть ни разум, ни благоразумие, — глубокая тьма, куда не достигал ни один луч света Феба.
Юный бог всегда выходил победителем в делах любви. Он правил всеми, не нуждаясь в различении побед и поражений. Однако...
— Ты живёшь бессмертной жизнью, но душа твоя навсегда осталась пустым ребёнком, и такие опасные игрушки, как твой лук, тебе ещё не по возрасту. Самое смешное, что ты сам не понимаешь собственной силы...
— Что тебе известно обо мне?
— О, лишь то, что пока ты не постигнешь ту «величайшую истину», ты никогда не повзрослеешь.
Как и тогда, насмешливое пророчество обрушилось на голову Эроса. Феб Аполлон — бог знания, держащий в руках прошлое, настоящее и будущее, властелин всех слов в этом мире.
Эрос отлично знал: пророчество Феба сбудется. Ибо, несмотря на всю ненависть и презрение к нему, этот бог попросту уже увидел его будущее.
Маленький бог спрятал крылья, которые даже во тьме сияли неземным светом, и, стоя на вершине храма, смотрел вниз на Дельфы.
Священные огни мерцали на бледных каменных стенах. Точно так же, как в ту ночь, на вершине Парнаса, когда он натянул тетиву, целясь прямо в Феба. Он нежно погладил наконечник стрелы. Рука его была маленькой — такой, что казалось, она никогда уже не вырастет.
— ...Навсегда, — медленно повторил он, словно пережёвывая горькое пророчество, похожее на проклятие.
— Но ты не должен забывать о своей силе, дитя.
Нежный шёпот матери не мог оставить и царапины на несокрушимом пророчестве Феба. Ибо тот уже сам надел на себя жалкую цепь и бормотал бессмысленные любовные речи на ухо ничтожной возлюбленной.
Так что в этой очевидной силе победа или поражение уже не имели значения. Тем более когда этим побеждённым был Феб, который находил радость в собственном постыдном падении.
Весь мир когда-то был его бесконечным владением, а теперь он стал жалким, словно прокажённый, добровольно заточивший себя в тёмной пещере. Будто он навсегда останется незрелым ребёнком. Будто он из последних сил держится на этой власти, которая умещается в ладони, и если не быть осторожным — рухнет в любой миг.
Словно этой силы вообще никогда и не было у него.
— Подобно тому, как стрела Феба пронзила сердце чудовища, твоя стрела пронзит и его сердце.
Так всё и случилось. И он лишь обрёл счастье с этим ненавистным лицом, продолжая низко презирать маленького бога.
Священные огни разом вспыхнули и разгорелись, будто насмехаясь над богом в облике ребёнка. Эрос с презрением сплюнул на землю владений Феба и поднялся.
— Так же, как он убил чудовище, ты можешь убить и его сердце, Эрос.
И так началась эта история.
Всегда так начиналось — с крошечной стрелы, пущенной юным богом.
