— Почему ты спрашиваешь меня, что с ней делать?
— А кого же ещё, это всё царица со своим языком. Так что вам и разбираться.
— В Эребе полно душ, выбрось где-нибудь тело этой проклятой девчонки, и дело с концом...
— Благодаря вам она даже не умерла по-настоящему.
— Тогда пусть так и лежит в лодке.
Харон был в ярости от безразличного отношения Персефоны. С самого начала это был случай, с которым не знаешь как поступить. Аид, как назло, именно сегодня отлучился. Так что выбора не было, всё решала царица.
— Она жива или мертва?
— Не гниёт — значит, жива.
— А как же то, что время для этой девчонки остановилось?
— Значит, мертва.
Персефона каждый раз меняла мнение, явно не желая задумываться. Харон процедил сквозь зубы:
— Выберите что-то одно.
— Я не ожидала, что у этой девчонки такие маленькие уши.
— Если кто-то заплатил и умер прямо в лодке, считать ли, что он уже оплатил или нет?
— Даже если умер, но в тот момент был в лодке, которая ещё не причалила, то...
— Тогда просто оставить её на том берегу Стикса?
— Она всё ещё жива. Мне будет неприятно, если живое существо будет лежать перед моим дворцом.
— Тогда вы предлагаете мне вернуться к устью Ахерона и просто оставить её там? Мёртвые души выпотрошат свежие внутренности.
— Правда? Такая красавица пропадёт, жалко... Но даже так лучше, чем если Аид вернётся и увидит это лицо. Да, возвращайся к Ахерону.
— Аид? Причём здесь он?
— Ну, эта девчонка красивая. Вот я и не хочу, чтобы он её видел.
Как только взгляд Персефоны похолодел, Харон тут же оттолкнулся веслом от берега, отчаливая. Словно если бы он остался, царица собственноручно разорвала бы спящее тело Психеи на части.
— Что? Ты правда думаешь, что она красивее меня?
— Я ничего не слышал.
— Ты думаешь, мой Аид действительно воспылает к ней страстью? А?
— Я ничего не слышал.
— Негодяй. Немедленно вернись!
— С ревностью идите к царю во дворец. Мне это надоело.
Лодка с телом снова направилась к Ахерону. Влажный туман, запах смерти, густая тьма и неподвижный ветер.
Девушка лежала, но не дышала. Лишь волосы и подол иногда колыхались, а когда лодка качалась на волнах, она безжизненно покачивалась.
Её вид в лодке был изящным, как у статуи, но это ничему не помогало. Это ноша, от которой старик не смог избавиться и теперь тащил снова, так что его досаду можно было понять.
— Чёрт, какая морока.
— ...
— Знал бы — не брал в лодку.
Сколько бы он ни ворчал, виновница просто лежала. У Харона не было сил грести против течения, он плюхнулся на сиденье.
Даже если не грести, рано или поздно лодка приплывёт к устью Ахерона, так что неважно.
Но сидеть в плывущей лодке и смотреть на это зрелище было невыносимо.
— ...Не могу больше смотреть. Правда, не могу.
Он встал, словно сдаваясь судьбе. Он пнул мешавшуюся под ногами шкатулку Афродиты и начал усердно грести.
Всё равно сам виноват, так что некого винить. Вывод был один: другого выхода нет. Надо поскорее выбросить эту девчонку у Ахерона, пусть души делают с ней что хотят.
— Я же говорил? Я ещё ни разу не видел хорошего конца у таких, как ты.
Сколько бы он ни насмехался, мёртвая не отвечала. Но она всё равно была странным существом, несущим следы человека. Не дышала, но считалась живой — нонсенс.
Харон пришёл к выводу, что она ближе к живым. Потому что при столкновении с живым, по лодке разливалось то самое неприятное ощущение. Оказывается, отговорка Персефоны была не просто отговоркой.
Если бросить у Ахерона, она скоро станет мёртвой, но если выбрать неправильное место для смерти, винить можно только себя.
Удостоилась чести быть первым человеком, покончившим с собой на Стиксе, — и хватит с неё. Кто вообще так делает?
Харон греб быстрее, чем когда-либо, пересекая девять изгибов реки, чтобы вернуться. Его бесило, что эта человеческая девчонка спокойно спит в тесной лодке, но скоро он избавится от неё.
Он уже собирался терпеливо довести лодку до причала и бросить её где-нибудь на берегу, как вдруг налетел ветер, взволновавший воду. Поскольку это было близко к поверхности земли, такое случалось. Поэтому он не заметил ничего необычного в первый миг.
Его безучастность длилась недолго. В тот момент, когда лодку резко накренило от порыва ветра, Харон увидел белоснежные крылья, словно мираж.
Когда он осознал это, его уже ударили. К несчастью, это был не мираж.
Харон, едва не вылетевший в воду, и не ставший невольной душой, грубо выругался.
Нос лодки сильно качнулся от порыва ветра, созданного опускающимися крыльями, разлилась боль от удара по голове... хотя мгновенный урон был немалым, виновник, приземлившийся на борт, выглядел безупречно.
Лишь спустя время старик узнал его.
— ...Сын Афродиты.
Хотя он прекрасно знал, кто перед ним, обругать его негодяем не мог, поэтому обратился вежливо. Но Эрос не ответил — как не отвечала и его «мёртвая» жена, лежавшая тут же.
Широко распахнутые крылья медленно сложились, они сияли так ярко, что раздражали глаза. В месте, где всё было чёрным и серым, только он был белоснежен и безупречен.
Аромат, который он принёс, плыл по воде, как масло. Сначала эта несносная девчонка, теперь ещё и несносный парень — просто невыносимо.
Харон сверлил взглядом спину Эроса, который стоял, словно окаменев, и не замечал старика, и наконец решил бросить лодку. Лучше получить наказание за лень, чем продолжать ввязываться в это. Он уже собирался прогнать скопившиеся у причала души взмахами рук и угрозами, чтобы убраться подальше, как вдруг...
— ...Она умерла?
Он не мог не знать, что на девушке всё ещё видны следы жизни.
И всё же он спросил, возможно, от отчаяния, уже не веря ни во что.
Вероятно, только когда он приблизился к Ахерону, ближайшему к земле месту, он смог увидеть её, и тогда его лицо выразило такое изумление, что он забыл обо всём на свете. Он знал, что спасти её возможно, стоит лишь захотеть. И всё равно его лицо побледнело.
— Это... можно считать смертью?
— Отвечай ясно, Харон.
Эрос обернулся, опасно прищурившись.
Харон хотел спросить: «Ты кто такой, чтобы так зыркать, не Аид ведь?», но, присмотревшись, увидел, что глаза этого бога уже остекленели от безумия.
Мать и сын — лучше было не связываться с этими двумя. Харон, понимая, что ситуация становится всё более запутанной, решил ответить честно.
— Это не моя вина.
Это было просто перекладывание ответственности, вовсе не тот ответ, который хотел услышать Эрос.
Эрос поднял её, перенёс на причал и уложил. С того момента, как он убедился, что она не дышит, сияющее лицо бога выглядело мертвее, чем у той, что лежала перед ним.
— Что ты сделал, чтобы довести её до такого?
— Только сейчас приполз и допрашиваешь? А когда твоя жестокая мать отправила её сюда, что ты делал?
— Она сама поклялась Стиксом, что выполнит приказ Афродиты и справится самостоятельно.
Харон цокнул, глядя через плечо Эроса на его жену.
— Да, если эта девчонка, то она действительно способна на такое.
— Не смей оскорблять её при мне, Харон.
— Оскорблять? Какую-то полуживую-полумёртвую ничтожную девчонку?
— ...Она ещё жива?
Его прежний властный тон внезапно понизился до шёпота.
— Если говорить точно, сейчас — да, но если оставить её так ещё ненадолго, то уже нет.
— Отвечай ясно.
— Раз не гниёт — значит, жива, раз время остановилось — значит, мертва.
— ...
— Видишь? Нелепо, правда? Я тоже говорил, что это за бред?
Он пытался найти понимание, но это было бесполезно. Эрос смотрел на Харона так, будто в любой момент мог схватить его за горло и швырнуть в сторону.
— Так сказала сама царица подземного мира.
Харон считал, что сделал всё возможное, ведь он не стал сразу доносить. Он даже намеренно отвечал уклончиво, вместо того чтобы говорить прямо...
— ...Персефона.
Эрос пробормотал имя Персефоны с искажённым лицом.
Его мать и Персефона. С самого начала это был сговор.
— Кто же ещё? Так что если хочешь ещё послушать болтовню, иди в подземный мир к царице и скажи, что хочешь допросить её. Твой враг там.
Харон махнул рукой в сторону Стикса. Судя по угрожающему взгляду, этот бог готов был на всё, и царице всё равно не избежать проблем.
Но Эрос, казалось, не слышал его слов.
— ...Ты плачешь?
Даже когда Харон насмехался над ним, он, казалось, не слышал. Эрос тупо смотрел на Психею, а затем поднял на Харона глаза, полные слёз. К счастью, он ещё не плакал.
Но оставим в стороне то, что его вид был до неприличия красив, — его печальные глаза не выражали горя, а были полны убийственного холода, что было странно.
Эрос стиснул зубы:
— ...Моя жена слишком любопытна.
— Я знаю, эта девчонка может убить одним вопросом.
— Когда она услышала историю о том, как Геракл избил тебя до полусмерти, а ты греб, как раб, она слушала с таким удовольствием, как ребёнок.
Он произнёс это спокойно, словно это было самое счастливое воспоминание, так что Харон чуть не пропустил его сарказм. Харон нахмурился.
— ...Так это ты ей рассказал?
— Поэтому я и говорю: с хитрым красноречием Персефоны никто не может справиться. Интересно, что эта женщина сказала ей, чтобы убедить её...
Выражение его лица менялось с каждым предположением. Словно от этого зависела степень будущей мести, рука, держащая девушку, то сжималась, то с трудом разжималась.
Харон вздохнул.
— Для пустых слов не нужно красноречие, даже если бы она лаяла, как собака...
— Наверняка она сказала что-то, что она не смогла вынести и открыла шкатулку. Я строго предупреждал, она точно следовала всему... Она и так была красива, не из тех, кто слишком заботится о внешности.
— Ах да.
Харон ответил равнодушно, словно говоря: «Наверное, так и есть». Эрос не обращал внимания и продолжал серьёзно:
— Она проста и знает своё место. Она не из тех, кто осмелится желать того, что предназначено богам.
— Да, красивая, совершенная и скромная девушка.
— И всё же она заставила её открыть шкатулку. Заставила её возжелать того, чего она не хотела... Воспользовалась наивностью той, кто не знает цены вечному сну.
— Сколько же всего я должен разрушить у Персефоны, чтобы отомстить?
Звучало забавно. Хотя Аид наверняка не будет сидеть сложа руки... Но затем Харон вспомнил голос Психеи.
— Будет ли Эрос всё ещё любить меня?
— ...Я только что ответил на пару вопросов, а ты что за чушь несешь?
— Если бы он знал, как я старалась ради него всё это время, его бы это тронуло?
Тогда он счёл это глупым вопросом, но на самом деле она искала ответ для себя.
— Это лишь мгновение. Твоё терпение никуда не годится.
— Для меня это было долго, Харон.
— ...
— В этом и была проблема с самого начала.
Харон смотрел на лицо девушки, погружённой в сон.
— Наверное, она знала.
— ...Что?
— Твоя жена знала всё. Всё.
Рука, нежно убирающая спутанные пряди с её щеки, замерла.
— Я не знаю, хотела ли она действительно стать красивее, даже если её околдовала царица. Потому что по пути к Ахерону твоя жена только и бормотала о таких вещах. Например, что будет, если она умрёт, будет ли душа с платой спокойна, и если нет, будет ли она столь же жалкой, как те...
— ...
— А потом эта девчонка нагло спросила, поскольку она всё ещё сидит в лодке, можно ли считать, что плата ещё при ней...
— ...Она знала и всё равно сделала это.
Лицо бога, которое до этого было наполнено гневом на мать и Персефону, наконец полностью рухнуло. Харон пожал плечами и вернулся в лодку.
— Раз хотела умереть, сама и открыла, в конце концов, сама и искала смерти.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Когда она снова открыла глаза, вокруг разливался яркий солнечный свет. Психея искала в памяти последние обрывки воспоминаний. Лодка Харона, разговор о плате... Пока её медленные мысли плыли, её губы снова были заполнены.
Знакомый аромат леса после утреннего дождя. Язык скользнул по её губам, но вместо привычного переплетения дыханий, спокойный поток воздуха развеял сонливость и наполнил её грудь.
Только тогда Психея почувствовала, что начала дышать.
То, что было наполовину мертво, даже когда она открыла глаза, теперь полностью расцвело.
Она медленно закрыла глаза, затем открыла их и посмотрела в сторону. Золотистые кудри на лице, словно вырезанном из мрамора, крепкие плечи — всё было таким, каким она запомнила его в тот единственный раз.
Только выражение лица было немного суровее, а цвет лица бледнее, чем в памяти. Вместо мерцающего света факела, свидетельства предательства, теперь над его головой сиял яркий дневной свет, что тоже было необычно.
Психея молча смотрела на это лицо. Её бог. Её мужчина. Он был именно тем мужчиной из её памяти.
Он вернулся к ней.
Психея медленно протянула руку к его лицу, поглаживая его, как слепая, ощупывающая незнакомца.
— ...Это первый раз, когда я вижу тебя в таком свете.
Только пара слов. Как только она произнесла это, слёзы потекли ручьём, капая на её руку. Только тогда Психея смогла увидеть Эроса более чётко.
Он плакал, с абсолютно безучастным лицом. Психея, потрясённая, попыталась сесть, но его рука грубо схватила её за руку, как будто ловила животное, пытающееся сбежать.
Прежняя осторожность, страх, что одно неверное движение разобьёт её, исчезли. Он сжимал её запястье так сильно, что, казалось, мог сломать, но его глаза говорили, что он не осознаёт своей силы. Взгляд, совершенно чужой, сдавленный нетерпением, тревогой и страхом.
Психея позволила ему держать свою руку и тихо спросила:
— ...Почему ты плачешь?
— Почему ты это сделала?
Вместо ответа прозвучал встречный вопрос, словно его предали впервые в жизни. Для той, у кого уже был постыдный опыт предательства, это было странно.
— Ты прошла через всё это, выполнила все задания, даже выбралась оттуда. Всё должно было закончиться, и твоя бесполезная дурацкая клятва тоже должна была остаться там.
— ...
— Зачем же в конце ты искала смерти?
Его низкий, хриплый голос был надтреснут и звучал он очень слабо. В тот день, когда он покинул её, был ли его голос так же разбит? Нет. Она не знала. Возможно... Психея растерянно перебирала воспоминания.
По крайней мере, насколько она помнила, он никогда не выглядел таким жалким.
— ...Но я ведь не умерла.
— Если бы старик перевозчик оставил тебя на причале, души разорвали бы тебя на части, даже тела бы не осталось.
— ...
— Лучше бы ты умерла. То, что ты сделала, хуже смерти.
— Я же заплатила Харону.
— Тогда ты собиралась пересечь Стикс и навеки принадлежать Аиду?
— ...
— Ты собиралась больше никогда не вернуться?
Он терзался и разрывался собственными словами. Почему он говорит так, будто его бросили? Почему его лицо так страдает?
Психея нахмурилась, забыв, что это она испытывала его. Кого же на самом деле бросили?
— Если бы я действительно умерла... я просто готовилась к худшему.
— Действительно умерла? Кто в этом мире может притвориться мёртвым?
Его лицо всё ещё было мокрым от слёз, уголки губ скривились в насмешке. Психея, словно возражая, продолжила:
— Поэтому я сказала «если»...
— «Если»! Если что...!
— ... Афесис.
— Ты могла бы просто умереть. Я мог бы не спасти тебя, как сейчас. Чёрт, «если»? Ты смеешь рисковать своей жизнью и говорить мне «если»?
— «Если» — это просто «если». И даже если бы ты не даровал благословения...
— Я знаю. Смерть не была бы для тебя проблемой. Поэтому ты и приняла решение так быстро.
— ...
— Именно это сводит меня с ума. Ты собиралась умереть, Психея. Ты сама хотела покончить с собой. Ты...
— ...
— Ты собиралась навсегда покинуть меня.
Эрос прошептал с тревогой, как ребёнок, только что потерявший мать и не знающий, куда идти. Он выглядел так, будто хотел разозлиться, но каждое его слово не могло вызвать гнева, а лишь рушилось в отчаянии.
Почему он плачет? Почему так горюет? Обижаться должна была она, а плакал с самого начала он.
Психея долго смотрела на его заплаканное лицо. Затем медленно сказала:
— ...Разве не ты бросил меня?
Она не хотела его упрекать, но все же это прозвучало как упрёк. Когда Психея отвела взгляд, подыскивая другие слова, он немедленно повернул её обратно.
— Поэтому ты обиделась на меня?
— Нет. Не поэтому. Я никогда не обижалась на тебя...
— Ты хотела отомстить мне? Разозлилась и хотела заставить меня заплатить любой ценой?
Его тон был настолько отчаянным, словно он умолял её просто признать это. Психея покачала головой.
— Лучше скажи так. Скажи, что хотела причинить мне боль любой ценой. Что хотела мучить меня так.
— Я никогда не думала о мести. Афесис... я даже не смела обижаться. Я просто хотела сказать, что у меня нет права бросать тебя.
— ...
— Потому что ты бросил меня первым.
Её тон был холоднее, чем она ожидала. Эрос ничего не сказал, лишь шевельнул губами и вытер мокрое лицо.
— Я правда не думала, что мои мысли могут причинить тебе такую боль. Я и не верила, что моя смерть может хоть как-то задеть тебя. Я не смела надеяться на это. Я думала, тебе будет всё равно.
— Ты говоришь так, будто я — холоднокровное чудовище. Всё равно?
— Поэтому теперь я знаю, что мне нечего терять. Мне не о чем жалеть.
— ...
— Поэтому я не хочу больше ждать. Даже если я вернусь в самое счастливое время, мне всё равно придётся ждать тебя... Я не хочу снова быть такой жалкой.
Сила его руки, сжимающей её запястье, как в тисках, постепенно ослабевала. Она подняла опущенные веки и посмотрела прямо в его глаза.
— Я думала, что всё это — наказание, и если я не выдержу, то навсегда потеряю тебя. Было время, когда я не видела никакой надежды, и по большей части так и было... А теперь у меня нет сил больше терпеть. Вот и всё. У меня даже нет права потерять тебя...
— Это не обида. И не месть, Афесис. Каждую ночь мне снятся сны. Я вижу, как из-за своего глупого любопытства освещаю тебя светом, а затем — как ты открываешь глаза, и я дрожу от страха, что могу потерять тебя в тот же миг… Я вижу, как ты презираешь меня, презираешь и никогда не оборачиваешься. Я вижу, как ты страдаешь от меча в моей руке... Но даже после того, как я потеряла тебя, я во сне боюсь потерять тебя снова.
— ...
— Потому что я люблю тебя. Поэтому я не могу вынести, что ты думаешь, будто я больше тебя не люблю. Это страшнее, чем если бы ты сам больше не любил меня... Поэтому я не могу мстить.
— ...Тогда зачем ты играешь со мной?
— Что?
Психея растерянно переспросила, словно никогда не представляла такого. Эрос спросил сурово, с серьёзным лицом, без тени улыбки или преувеличения.
— Ты каждый день делаешь такие неприятные и отвратительные вещи, зная, что я не вынесу этого...
— ...
— Даже сейчас ты притворяешься, что не знаешь, чтобы наказать меня. Ты бездумно рисковала своим телом, зная, что в конце концов я проиграю тебе, — ты так думала, ты точно держала меня в своих руках и играла мной...
— Афесис...?
— Ты знала, что если пострадаешь, мне будет больнее вдвойне. Зная это, ты действительно собиралась умереть.
— ...Я правда не понимаю, о чём ты говоришь. Правда, Афесис.
— Ты знала, что я люблю тебя, и всё равно сделала это.
— ...
— Если бы ты не дала клятву моей матери и Стиксу, я бы не выдержал и последовал за тобой в тот же день. Даже когда я вернул тебе свободу, рано или поздно я бы пришёл и умолял принять меня в этой жизни. Это был лишь вопрос времени. Если бы ты тогда вырвалась...
— Ты не приходил ко мне ни разу за сто дней, и теперь ты говоришь такое?
— Ни одного дня я не сводил с тебя глаз.
Он сказал это, стиснув зубы, и, взволнованно бормоча, провёл рукой по лицу.
— Потому что я бросил тебя, я чувствовал себя таким жалким и ничтожным, что не мог поднять головы...
— Я... я не понимаю.
— Хотя я убирал все опасности с твоего пути, я сходил с ума, видя, как ты истязаешь себя.
— ...
— Если бы ты не делала это намеренно, чтобы мучить меня, это было бы невозможно. Я старался не попадаться на твою удочку, но в конце концов ты сама попала под власть моей матери, и я даже не мог посылать слуг. Ты заставила меня смотреть, как ты уничтожаешь себя. Чтобы я страдал ещё сильнее.
— ...Афесис.
— Даже тогда я спрашивал себя, не попадаюсь ли на твою удочку, но, глядя на тебя, я видел, как ты безумствуешь, потому что не можешь умереть, не можешь быть раненой. Если всё это было ради того, чтобы победить меня...
— ...
— То у меня нет выбора. Приходится признать поражение...
Сказав это тоном, полным презрения к себе, он покорно признал своё поражение. Психея смотрела на него тяжёлым взглядом. Если его самоуничижение вышло за пределы, то так и должно было быть.
Эрос снова признал это, с лицом, искажённым от ненависти к себе.
— Всё, что было... в конце концов, я проиграл тебе, так что ничего страшного. То, что я проиграл, неважно. Даже если это выглядит жалко, даже если я не могу отпустить тебя или даже если ты испытываешь меня. Но если ты действительно...
— ...
— ...Если ты действительно хотела умереть, если ты хотела умереть настолько, что отказалась от возможности получить меня, если ты действительно полностью бросила меня, то я... что мне делать?
— ...Значит, с самого начала всё это был ты?
Эрос произносил отчаянные, сбивчивые слова, которые невозможно было ни произнести, ни проглотить, и после слов Психеи он пристально посмотрел на неё.
Всё это был он, и не нужен был другой ответ.
— ...Как глупо.
Психея вырвала свою руку, которую он безвольно держал, и притянула его к себе.
Их губы снова встретились. Языки сплелись, дыхание стало прерывистым.
В отличие от поцелуя, необходимого, чтобы прогнать смерть и вернуть жизнь, это был поцелуй чистой любви.
Запоздалая и отчаянная мольба «Я был неправ, вернись» коснулась её губ. Психея ответила ему маленьким признанием своими губами.
На самом деле я просто очень скучала по тебе. Вот и всё.
Это была встреча глупых и неуклюжих влюблённых прямо у порога подземного мира.
