В не столь уж далёкие времена существовало одно необычайно процветающее королевство. Начало и конец его истории были окутаны туманом — никто из потомков не помнил ни того, как оно возникло, ни того, как пало.
Безымянный король и безымянная королева этого безымянного королевства родили трёх принцесс, у которых тоже не было имён. Имена эти никто никогда не произносил вслух, а потому и в хрониках они не сохранились — всё стерлось, оставив лишь смутную границу чьей-то забытой истории. Кроме одного человека — их младшей дочери, прекраснейшей из всех.
В ту пору, когда слава их королевства гремела по всему миру, безымянные принцессы наконец обрели свои имена. Старшую прославляли за мудрость, достойную наследницы престола; вторую — за острый ум и невероятную сообразительность; третью же — за красоту, которую невозможно описать словами.
Все дочери короля были хороши собой, но младшая принцесса отличалась красотой особенной — настолько неземной, что в глазах некоторых она казалась почти несправедливым даром, словно принадлежала не миру смертных.
Её настоящее имя — то, что история уже не помнит, — в ту эпоху знал весь свет. О нём говорили, чтобы восславить или чтобы просто любоваться. Слухи пересекали границы, достигали далёких стран, проходили сквозь эти страны, добирались до края земли и переплывали океаны. Воистину, это была громкая слава.
А потому потомки могут сделать один маленький вывод: должно быть, людям той поры просто не о чем было больше говорить, или же в мире иссякли все новости, — настолько им было нечем заняться.
Или, возможно, когда-то красота ценилась превыше всего, став единственным, что их волновало. А может, их жизнь была настолько сытой, что больше ни о чём и не требовалось заботиться.
Верования в этом мире менялись, словно мода. Голодные молили Деметру о богатом урожае. Выходя в море, восхваляли Посейдона, которого на суше и не замечали. Короли, жаждавшие заглянуть в туманное будущее, приносили богатые дары жрецам Феба Аполлона. Девы, не желавшие замужества, внезапно давали опасные обеты и начинали почитать Артемиду. А уличные забияки перед очередной дракой вдруг уверяли себя, что Арес защитит истинного воина.
А когда мир погружается в процветание, войны забываются, и когда солнечный свет Феба сам взращивает урожай, всё естественным образом приходит к такому состоянию.
Вместо того чтобы тревожиться о хлебе насущном или страшиться завтрашнего дня, взоры людей сами собой обращаются к прекрасному и занимательному, а уши раскрываются для пустых историй, начинающихся со слов «говорят, что»...
— И правда, делать им совсем нечего, — пробормотала младшая принцесса.
Если сказать мягко — это был спокойный и процветающий мир. Если сказать прямо — мир, где людям было до того сыто, что решительно нечем заняться.
В дворцовых покоях, которые служили источником всех слухов, третья принцесса сидела у окна с легкой тоской и взирала на удивительное зрелище внизу. Называть его «удивительным» было, пожалуй, излишне — сегодня оно ничем не отличалось от вчерашнего.
Если бы в какой-то далёкой будущей жизни она родилась другим человеком и услышала рассказ о том, что «когда-то случалось такое», — показалось бы это тогда хоть сколько-нибудь разумным?
Что люди, не удовлетворившись слухами, непременно желали воочию увидеть прекрасную принцессу далёкого королевства и ради этого, словно бродяги, шли пешком десятки, а то и сотни дней из дальних земель.
Третья принцесса смотрела на каждое лицо в толпе с таким видом, будто никак не могла понять происходящего.
— ...Насколько же надо быть свободным, чтобы дойти до такого?
Сегодня у подножия крепостной стены тоже собрались сотни мужчин.
И все — ради неё. От разодетых аристократов, от чужеземцев, после долгого пути выглядевших не лучше нищих, до подданных короля и тех, кто не был его подданным, до вольных рабов из знатных домов...
От отроков до седых старцев — и возраст, и положение были самыми разными. Некоторые выглядели до того измождёнными, что становилось тревожно: казалось, они не выдержат ни дня, ни даже с утра до вечера.
Сегодня — как и всегда. Они стояли с таким беспокойным видом, что это смущало даже высокородную принцессу, и все они с надеждой взирали на её балкон.
Они надеялись, что если лицо третьей принцессы случайно мелькнёт в маленьком оконце, то, быть может, им удастся узреть ту красоту, что, по слухам, не уступала божественной.
Поэтому её поклонники всегда были неистовы. Появлялась ли она на виду или нет — всё едино. Не увидев, они сходили с ума от любопытства; увидев однажды, непременно хотели взглянуть снова, чтобы убедиться.
Среди них наверняка найдутся знатные юноши, которые сегодня предстанут перед королём с предложением руки и сердца, но король неизменно отвергал их уже много лет. Причина была в том, что принцесса ещё мала, — но на самом деле она уже давно вышла из того возраста.
Пока взор короля-отца был устремлён к недосягаемым высотам, третья принцесса уже начинала подумывать о том, чтобы выйти за какого-нибудь достойного юношу и положить конец этой бесконечной череде скучных церемоний.
В мире и так не найти человека, который сочетал бы в себе всё, чего желал её отец.
Он должен был быть старшим сыном короля — но при этом смиренным, словно последний слуга; обладать величавостью полководца, лично возглавляющего войска; в равной степени владеть мечом и луком, искусно охотиться, но при этом всегда ставить жизнь превыше всего; знать рифмы поэтов и мудрость философов; уметь бегать быстрее всех, но при этом сохранять аристократическое изящество; его лицо, разумеется, должно быть вылеплено самими богами, а рост и сложение — и вовсе безупречны...
Но и это было не всё.
В день его рождения солнце должно было поглотить луну или луна — солнце, или, по крайней мере, должно было случиться нечто знаменательное, предвещающее рождение героя. То есть весь мир должен был узнать о его появлении на свет. Однако это событие не должно было стать бедствием вроде потопа или землетрясения — иначе этот человек был бы и неудачником, и дурным предзнаменованием одновременно.
Так желание короля-отца длилось бесконечно. Он хотел, чтобы зять был мягким нравом и всегда находился рядом с принцессой, — но при этом он должен был стать исследователем, достигшим края земли, куда ступал сам Геракл.
Да где же такого найти?
Третья принцесса подумала об этом с печальным лицом. Даже Геракл не был сыном смертного. Сколько бы её ни превозносили, она оставалась всего лишь человеком. А король-отец отверг уже столько предложений от знатнейших принцев.
Ей до смерти надоело каждый день смотреть вниз на лица этих бездельников и махать им рукой.
Даже если она уже привыкла к этому чрезмерному поклонению, почти граничащему с культом, это не значило, что она принимала его как должное.
Для самой принцессы это было просто лицо, которое она видела в зеркале. Как бы она ни была хороша, разве стоило из-за этого падать на колени, словно перед богиней? Разве стоило ради этого идти сотни дней, стирая кожаные сапоги, или торчать у дворца десятками дней, лишь бы её заметили?
И, кроме того, помимо созерцания своего прекрасного отражения в зеркале, у неё было множество других дел. Если даже принцесса, живущая в роскоши, занята, что говорить о крестьянах и охотниках? Или о рыбаках и писцах? Не говоря уже о том, что созерцание её лица не заставляло золото сыпаться с неба и не помогало им осмелиться взять принцессу в жёны — она совершенно не понимала, чего же они хотят.
Если достаточно просто увидеть её благородный лик, тогда что же нужно тем, кто не уходит по сотне дней?
— Опять у тебя это скучающее лицо, — раздался строгий голос.
— Сестра!
Третья принцесса обрадовалась, услышав голос старшей.
— Ты ведь не выходишь на балкон ради них.
Старшая принцесса, облачённая в сиреневый хитон, приблизилась с изяществом.
Как и младшая, она была прекрасна. Однако красоту легко сравнивать — кто-то выше, кто-то ниже, — и любой видел, что она не может соперничать с младшей сестрой.
Зато у старшей принцессы был более спокойный взгляд и более твёрдое лицо — строгость наследницы престола читалась в каждой черте. Младшая всегда восхищалась этим в своей сестре. Она жаждала иметь что-то иное, кроме своей цветущей красоты.
Народ обычно думал, что из трёх дочерей короля они лучше всех знают третью. Но на самом деле они знали об уме старшей, о талантах средней, а о младшей не знали ничего.
Все восхваления — «прекраснейшая в мире», «самая удивительная дева на земле» — были лишь внешней оболочкой.
— Разве они не покинули родные края, чтобы прийти сюда лишь ради одного взгляда на тебя?
— Но я же не просила их об этом.
Взгляд старшей, до этого устремлённый наружу, повернулся к ней.
— Сестра моя, ты воистину особенная. И потому, что ты так особенна, ты должна быть благодарна за это.
— Я благодарна... но...
— Но что?
— Тебе не любопытно, когда смотришь на этих людей?
— Ты опять собираешься сказать, что они выглядят бездельниками?
Когда старшая спросила так, младшая точно ждала этого.
— Как они могут так ждать там внизу? А как же их пропитание? Неужели у них дома нет семей, о которых нужно заботиться? Я вижу и пожилых глав семейств, и юношей в самом расцвете сил. Неужели им совсем нечего делать? Такого просто не может быть.
— Да, не может... но...
— Но сколько же нужно свободного времени, чтобы проделать такой путь лишь ради того, чтобы взглянуть на моё лицо? Я хочу сказать, насколько же они свободны?
На невинном лице третьей принцессы отразились неразрешённые вопросы. Слова, слетавшие с губ, о которых мечтали все те, кто стоял внизу, были совершенно лишены злого умысла — но если бы те их услышали, они бы непременно прослезились.
Старшая принцесса посмотрела на младшую сестру с нежностью, как на прелестное дитя, и сказала:
— Это значит, что ты очень мила. Они любят тебя.
Она не понимала, что значит «мила». Это действительно любовь? Третья принцесса оперлась подбородком о подоконник и низко опустилась, так что снизу её уже не было видно.
Старшая принцесса хотела упрекнуть сестру за то, что та не соблюдает приличий перед слугами, но, взглянув на её задумчивое лицо, почему-то передумала.
— ...Глядя на них, я чувствую, что и сама становлюсь такой же свободной. Хотя, конечно, у меня и так не так много дел, как у тебя, сестра.
— У тебя тоже много дел.
— Я не учусь столь усердно, как ты, и не сочиняю таких прекрасных стихов, как вторая сестра.
— Зато ты унаследовала от матери искусство ткачества, в котором нет тебе равных. Даже Афина, взглянув на твой станок, осталась бы довольна.
— И что с того? Всё равно это нельзя продать.
— Тогда вини в этом богатство отца и своё происхождение. Ты слишком благородна, чтобы создавать вещи на продажу.
— То, что нельзя продать, бесполезно.
Третья принцесса пробормотала с тоскливой и разочарованной интонацией.
Старшая принцесса убрала за ухо сестры прядь золотистых волос, разметавшихся у окна. Даже когда небо затянуто облаками, эти волосы сияли так ярко, будто сами впитывали и отражали солнечный свет. Старшая мысленно восхитилась этой красотой без тени зависти, но знала, что сестре сейчас не до того, и скрыла свои мысли.
— Разве ты не лучшая в игре на лире?
— ...Но ведь я не стану уличной певицей.
— Мне нравится твоё пение больше любой певицы. Милая моя сестра.
Она нежно поцеловала макушку младшей.
— Нет большей роскоши, чем носить одежду из ткани, сотканной твоими руками. Ты самая знаменитая принцесса в этом королевстве.
— Разве я стану ткать для тебя новые платья, если не для того, чтобы видеть, как ты в них прекрасна?
— Разве я могу сравниться с тобой?
Третья принцесса покачала головой.
— Тебе достаточно быть благодарной. Твоя красота — благословение для тебя самой и для всех нас. Ты наша гордость, символ королевской семьи. Подданные любят тебя всем сердцем — разве этого мало?
— ...Но это действительно «любовь»?
— Кто-то будет восхищаться тобой как женщиной, кто-то — почитать как статую богини в храме, а кто-то поклоняться до такой степени, что не осмелится и взглянуть на тебя, будто предстал перед самой богиней. Но всё это — любовь.
— Даже если никто из них не понимает, что у меня на душе?
— Они не понимают ни короля, ни королеву, ни меня, никого. И мы никогда не знаем лиц каждого из них. Но запомни, сестра моя. Любовь не находится под началом Феба Аполлона. Это дело сына Афродиты.
— Разум и здравый смысл тут ни при чём. Любовь даже презирает их. Самое слепое — это любовь. И, подобно богине и её сыну, любовь неотделима от красоты. А поскольку ты прекраснее всех... то, что тебя любят, — естественно.
Естественно... — третья принцесса беззвучно шевельнула губами.
— Ты любимая дочь отца. Всё это — гордость и для отца, и для матери. Так что подумай о стараниях тех людей снаружи и выйди сегодня на террасу, хотя бы ненадолго.
— Уже одно то, что они могут созерцать твой лик издалека, станет для простого люда великой историей. Разве они не почитают тебя больше, чем богиню?
— Сестра!
— Я знаю. Я не буду повторять те нечестивые слухи, что ходят в народе. Я лишь хочу сказать: яви им немного милосердия.
Третья принцесса молча кивнула. Старшая снова поцеловала её в макушку и прошептала. На их лицах наконец проступило сходство.
— ...Мы знаем тебя. И ты знаешь нас.
— Спасибо, сестра.
— А теперь выйди на балкон.
Она кивнула сестре и молча направилась к балкону. Вскоре из толпы, до того молчаливой, раздался многоголосый крик.
— Быть может, даже красота богини любви не сравнится с красотой нашей принцессы!
Один из слуг, проходивший за спиной принцессы, бормотнул, как обычно. Это было так тихо, что даже старшая принцесса, стоявшая рядом, не услышала.
Но никто во дворце и представить не мог, что богиня приставила свои уши к каждой стене, чтобы слушать эти слова...
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Богиня Афродита, до того небрежно возлежавшая, внезапно вскинула голову. Это случилось в одно мгновение.
Золотистые волосы её свободно струились, хитон сиреневого оттенка был полуоткрыт, но даже в таком виде богиня поднялась с ложа с безупречной грацией.
Если говорить о раздражении, оно началось лишь несколько дней назад. Подобно тому, как целая жизнь смертного старика иногда укладывается в половину божественного дня, низкое время смертных не стоило внимания богов.
Однако Афродита вдруг обнаружила, что плывёт против течения времени в своих мыслях.
— ...Что ещё, опять?
Арес, лежавший на животе, подал усталый голос. Кроме черт лица, унаследованных от матери, в нём не было ничего примечательного, но этот надменный лик он осмеливался прятать в подушку и раздражённо морщиться, отчего богиня пожалела, что сегодня разделила с ним ложе.
Рыжие, несущие несчастье волосы Геры бессмысленно пачкали её любимую подушку с лебединым пухом.
— Проваливай.
— Когда просишь меня войти, говоришь совсем иначе.
— Когда же это я так говорила?
— Всегда. Всегда, когда я вхожу, ты такая.
Всё так же лёжа на животе, он лишь повернул голову, уставился на Афродиту и ухмыльнулся отвратительной улыбкой.
Если у людей в двадцать шесть-двадцать семь лет уже наступает старость, то лица богов всегда сохраняют эту вечную красоту. В ней нет ни капли милого, но она всегда пробуждает желание.
Афродита снова приблизилась к ложу и взобралась на него. Уголки губ Ареса изогнулись в ленивой, надменной усмешке.
— Мне скоро уходить. Какой хаос.
— Арес, ты ведь знаешь?
— Что именно?
— Про ту смертную девчонку.
Афродита бросила эти слова коротко, сквозь зубы, словно не желая прибавлять ни единого описательного эпитета. Арес нахмурился, сжав обнажённую грудь Афродиты.
— Мало ли на свете смертных девчонок?
— Ты знаешь.
— Да кого именно...
— Ты знаешь ведь? Ты всё прекрасно знаешь.
Арес понял: хоть в глазах возлюбленной отражается лишь он, мысли её где-то далеко.
Поняв, что этот гнев ему не по силам, он с тоской скользнул взглядом между полных бёдер Афродиты, но всё же осторожно высвободился.
Можно будет выпустить пар в другом месте.
— Похоже, ты забыла, так что напомню: я не знаю и половины того, о чём ты меня спрашиваешь. Вероятно, это от моего невежества, и именно за него меня ненавидят на Олимпе. Ты всё ещё не поняла, как я невежествен?
— По твоему лицу видно, что знаешь.
— Спроси у моего младшего брата. Такое знает только он.
— Мой муж не знает таких вещей. Он слишком глуп и слишком добр.
Она одновременно и назвала его глупым, и провела грань, что её муж добр, в отличие от таких, как он. От этого жеста Ареса передёрнуло.
Потому она и не может быть ни хорошей женой, ни хорошей любовницей. Арес презрительно фыркнул.
— Добр? Может, тот идиот настолько глуп, что даже о тебе ничего не ведает, но, кто знает, — даже сплетни он готов слушать навострив уши.
Афродита звонко шлёпнула Ареса по голове. Арес ничуть не разозлился, лишь неторопливо улыбнулся. Зато сама Афродита, только что ударившая бога войны, выглядела раздражённой.
— Не говори ерунды. И ты правда не знаешь этих дел.
— Спрашивать у Ареса то, чего не знает даже Гефест. Интересно, кто же здесь самый глупый?
— Ты всё знаешь, Арес.
Теперь богиня пришла к твёрдому убеждению.
— Ты прекрасно знаешь, но позволяешь всему идти так, как идёт, и к тому же нарочно часто заходишь ко мне в спальню, чтобы отвлечь меня. Чтобы сбить меня с толку!
При словах «сбить с толку» Арес наконец не выдержал и расхохотался.
— Это я прихожу в твою спальню, но ноги-то раздвигаешь ты. Давай напомню: в истории не было случая, чтобы я тебя принуждал или насиловал. Только когда ты сама хватала меня за шиворот и тащила.
— Прежде чем я разорву твой грубый рот...
— Если бы ты хоть на миг отвлекла своё внимание от прекрасных юношей в этом дворце и обратила его на свой собственный храм, ты давно бы всё знала.
Арес перестал отрицать своё «незнание» и улыбнулся с явным удовольствием. В его тоне была не насмешка, а искреннее наслаждение зрелищем. Дыхание богини участилось и потеряло контроль.
— Даже не знаешт, что какая-то смертная девчонка отняла у тебя почитание?
— ...Что случилось с моим храмом?
— Твои обиды то бурлят, то затихают. Сначала, как увидишь колесницу Феба, бежишь в храм хвастаться, а потом пропадаешь на годы, не заглядывая туда.
Что бы ни случилось, она не могла стерпеть, чтобы этот рот вытаскивал на свет её «обиды». Как только Афродита занесла руку, чтобы наказать этот рот, Арес ловко перевернулся и соскочил с ложа.
— Если хочешь говорить о смертных и о нечестии, сначала взгляни на своё собственное «занятое со всех сторон» тело.
— Арес!
— Смертные не просто так помешались на этой девчонке. Воистину, прекраснейшая из смертных.
Перед богиней красоты он сохранял совершенно невозмутимый вид.
Наверняка он снова дразнит её, но пустые пересуды смертных, никогда не видевших даже волоска с её головы, — совсем иное дело, чем надменные замечания Ареса.
Он с самого начала был не из тех, кто, как его отец, при виде красивой женщины тут же распаляется желанием и бросается в атаку, и не из тех, кто умеет любить и легко проникается смертными. Божество, хорошо знающее красоту богинь, — разве может оно восхищаться мимолётной красотой смертной?
— Даже когда я вспоминаю лики богинь, я спрашиваю себя: действительно ли существует лицо такой красоты?
— ...
Однако когда он действительно произнёс это с восхищением, гнев Афродиты внезапно стал ледяным. Арес невозмутимо спросил:
— Так что тебе остаётся? Радуйся, что эта девчонка рождена с низкой судьбой и рано или поздно умрёт, а не живёт вечно. Думай, что как только она вернётся в объятия Аида, твоя слава полностью восстановится.
— И что?
— По твоему лицу видно, что ты хочешь меня ещё раз ударить.
— Ты смеешь утверждать, что эта девка красивее меня?
— Считай это «иной» красотой.
Вместо очевидного отрицания, что такого никогда не случится, она получила уклончивый ответ. Не выдержав, она спросила напрямую, но получила ещё более неприятный ответ, и прекрасное лицо Афродиты исказилось гневом.
Арес пожал плечами, словно оказал ей великую милость.
— Тебе стоит радоваться, что Зевс ещё не узнал о её существовании. Ему нравятся все молодые и красивые женщины, а поскольку он не привередлив в выборе увлечений, дела могут зайти далеко.
— Пусть так, — ответила Афродита. — Тогда мать твоя любыми способами уничтожит эту девчонку, заставив её осознать своё ничтожное положение.
— С твоим характером ты, конечно, на это надеешься, но эта девчонка — совсем иного уровня, чем те милашки, чьи жизни разрушал верховный бог до сих пор.
— И в чём же отличие?
— Весь мир почитает и поклоняется ей, как настоящей богине.
— Кто знает, — усмехнулась Афродита, — если она попадётся на глаза верховному богу, на этот раз он, возможно, перегрызёт горло моей матери, лишь бы даровать бессмертие этой прекрасной девчонке?
— Какое бессмертие.
Афродита тотчас рассмеялась. С лицом, совсем не похожим на смеющееся, она перевела взгляд, до того холодно впившийся в Ареса, и устремила его в окно, словно что-то вспомнив.
Арес склонил голову к самому её уху.
— Красивее тебя, будет жить вечно рядом с верховным богом.
— ...
— В конце концов, это случится прямо у тебя на глазах. Если так режет глаза, что невмоготу, пошли своего сына сторожить эту девчонку.
Хотя половина детей Афродиты была плотью от плоти Ареса, её собственническое чувство отрицало даже его право быть отцом. Арес с насмешкой назвал его «твой сын» и направился к двери, не забыв «по-доброму» пнуть ногой подушку, которую она швырнула ему в затылок, обратно на кровать Афродиты. Вещи всегда должны лежать на своих местах.
За дверью уже стоял Эрос с усталым лицом — похоже, мать силой призвала его. Арес посмотрел на сына, чей рост не доходил даже до половины его бедра, и бросил небрежное предупреждение:
— Опять будет хлопотно.
Эрос не удостоил его ответом, лишь слегка нахмурил тонкие брови и, дождавшись, пока Арес повернётся спиной, спросил:
— Та девушка действительно красивее матери?
Голос его был холоден, лишён чувств, он даже не удосужился назвать его отцом. Его нельзя было сравнить с почтительным тоном, которым он обращался к своему отчиму. Но Арес, обернувшись, посмотрел на Эроса с довольно мягким выражением.
Это был мальчик, непохожий на Гефеста — слишком молчаливого и сурового, — но в его изящном лице всегда угадывался отблеск отчима.
— ...Не может быть.
Прямой взгляд сына, который всегда немного смущал Ареса, был устремлён на него.
— В этом мире нет ничего прекраснее твоей матери.
Арес смотрел в эти глаза и говорил без тени эмоций, словно утверждал очевидный факт.
— Тогда почему?
— Потому что я не твой отчим.
Эрос не разгладил нахмуренных бровей, а только склонил голову в недоумении. Арес скривил губы в уродливой усмешке.
— Будь я твоим отчимом, я бы сейчас обнимал твою мать и умолял её не гневаться, а потом, как раб, целовал бы её ноги.
— ...В этом разница?
В его словах слышалось лёгкое презрение — словно он хотел сказать, что сам Арес не лучше тех прихвостней, что ползают у ног матери. Арес наклонил голову в ответ.
— Я не стал бы этого делать, если бы не был заинтересован. В этом и есть разница.
На лице мальчика читалось явное отвращение, но родной отец продолжал бесстыдно развивать свою мысль.
— Я просто знаю, когда можно подразнить её ради забавы, и никогда не упускаю этой возможности. Особенно в таких пустяках.
— ...
— Не смотри на меня так. Я знаю, тебя ведь тоже забавляет, когда мать выходит из себя.
Эрос никак не мог понять, существует ли между ними любовь или это просто привычная, телесная близость. Иногда они действительно завидовали друг другу. Когда наступали постыдные моменты, они погружались в насмешки друг над другом. Это была пара, которую он совершенно не понимал.
Эрос проводил взглядом удаляющуюся фигуру Ареса и вошёл в комнату Афродиты. Мать наслала на владения Эроса всевозможных птиц, чтобы позвать его, но когда он вошёл, она была погружена в хождение по балкону и не замечала его.
— Мама.
— Мама…
— ...Эрос, сын мой. Ты видел, правда? Ты тоже видел это позорное зрелище в моём храме?
Самый позорный вид сейчас был у самой Афродиты. Её прекрасное лицо было залито небывалым отчаянием.
Если бы Арес не поддел её, богиня, возможно, ограничилась бы лёгкой обидой и обдумыванием нескольких мелких пакостей в отместку, но «подтверждение» Ареса усугубило ситуацию. А за эти короткие мгновения она наконец собственными глазами увидела свой заброшенный храм.
— Ты видела?
— Смертные осмелились из-за какой-то смертной... как дерзко.
— Это лишь временное явление. Ты же знаешь.
— В этот раз иначе. Они покинули храм, Эрос. Они осмелились покинуть мой храм.
— Всё равно она не сможет оставаться красивой дольше десяти лет. Та принцесса — всего лишь смертная, ты должна это понимать.
— Ты смеешь говорить мне, что эта мерзкая девчонка останется красивой целых десять лет?
Афродита повернула холодный взгляд и спросила. Эрос тут же с досадой покачал головой.
— Они больше не возносят мне хвалу и не приносят даров, они всё бросили, не осталось даже огня, чтобы согреться. Везде лишь грязный, остывший пепел. Они осмелились почитать дочь смертного как богиню, и только из-за этого... И ты говоришь, я должна терпеть это позорное унижение целых десять лет?
— Я не говорил, что ты должна терпеть... Но разве ты сама не забросила свой храм на много лет?
— Значит, даже если эта ужасная девчонка получает непомерные хвалы, вроде «быть может, даже красота богини любви не сравнится с красотой принцессы», — это естественно? Эти низкие смертные осмеливаются заявлять, что предпочтут преследовать мимолётную, зримую красоту человека, чем незримую красоту богини?
Когда мать начинала погружаться в мрачную, трагическую риторику, изящное лицо Эроса явственно выражало усталость.
По привычке он согласился с матерью.
— Это действительно недопустимо.
— Они не только оскорбляют твою мать, но и попирают власть богов. Они без тени сомнения верят, что человек может превзойти богов. Они ставят какую-то низкую девчонку выше меня и отдают славу Афродиты той, что рано или поздно умрёт, как и они сами.
Хотя это было утомительно, Эрос не мог оставаться в стороне. В конце концов, он был самым верным и полезным сыном и слугой Афродиты. В отличие от неё, которая лишь сейчас соблаговолила взглянуть на свой храм, Эрос давно знал, в каком запустении он находится.
Если бы Арес не поддел её, всё могло бы быть иначе, но что поделать. Афродита на самом деле была не так завистлива, как казалась, — она любила всех красивых женщин, пока их почитание не выходило за пределы.
Но, по слухам, красота той принцессы, которую осмелились называть воплощением Афродиты, получила от смертных поклонение, превосходящее все дозволенные границы.
— Если слава вернётся лишь после того, как эта гордая девчонка проживёт свою жизнь и умрёт, то пусть лучше она никогда не возвращается. Но, Эрос, моя гордость — это и твоя часть, и я боюсь, что из-за моего позора твоя сила тоже ослабнет. Если это случится, мне будет так стыдно, что я не смогу взглянуть тебе в глаза, не смогу высоко держать голову на Олимпе, и тогда Арес отнимет у тебя и твоих братьев само ваше происхождение, и я останусь одна, страдая на этой земле...
— Я понял.
Сказал «понял» — но на самом деле просто не видел смысла слушать дальше. Драматичная материнская любовь Афродиты никогда не вызывала в Эросе ни капли умиления.
— Так скажи же мне своё желание. Я исполню его в точности.
Он спросил с той долей привязанности, которую не мог отрицать, но в основном — с верностью слуги. Если бы он следовал своей озорной натуре, сейчас его ожидания должны были бы достигнуть предела, но в последнее время даже это казалось скучным. Так что этот поступок был чисто обязанностью.
Перед беспрекословным согласием сына в глазах Афродиты, мгновение назад казавшихся растерянными, зажглась острая искра, словно вся её прежняя слабость была лишь притворством.
— Используй свою силу, чтобы проучить эту гордую принцессу, пусть узнает цену своей незаслуженной красоты, Эрос.
Пунцовые губы изогнулись в долгой, изящной дуге.
— Не позволяй ни одному мужчине любить эту красоту. Посей в её сердце низкую, ничтожную любовь, чтобы она жила в позоре, ибо даже эта любовь не найдёт ответа.
Эрос безразлично запомнил приказ. Внезапно уголки губ Афродиты изогнулись ещё более удовлетворённо.
— Например, пусть она всю жизнь живёт в унижении, в одиночестве, как жена, покинутая чудовищем.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Юный бог направился в сад богини. В глубоком мраке ночи прозрачный аромат весны и вечно цветущие цветы всех сезонов колыхались на лёгком ветру. Свет, лежавший на каждом бутоне, не был чрезмерно ярок, но и не был тускл.
Время здесь остановилось, и даже ветер был обманчив. Как и тело, которому никогда не суждено было вырасти.
Каждый раз, проходя по этому сияющему саду, где божественная мать собрала всё самое прекрасное в мире, Эрос иногда погружался в ощущение, что и сам он — лишь одно из этих сокровищ.
Всего лишь один из бесчисленных украшений богини, быть может, самый полезный или самый любимый. Всего лишь такой.
Безучастные глаза мальчика обвели сад. Роскошные восточные цветы, южные травы, северные хвойные деревья и западные дикие цветы... Всё это было прекрасным, когда-то попавшим в поле зрения богини.
Они застыли в том самом миге, когда она запомнила их в наивысшем расцвете. Как и его братья и сёстры — кто-то навеки остался ребёнком, кто-то родился уже зрелым.
Судьба Эроса была бессмертна, а те колышущиеся на ветру листья просто не увядали. Но если смотреть на то, что все они рождены силой богини, разница была невелика.
Жизнь, которая не стареет и не увядает, — хрупкость, что никогда не меркнет. Судьбы, не знающие конца, и вещи, что бьются в ритме, хотя в них нет жизни.
Всё здесь, как украшения богини, проживает мгновение, длящееся вечность.
Безучастные голубые глаза, подобные спокойной глади воды, медленно скользили по саду. Даже когда предстояло выполнить задание, врождённое озорство не проявлялось. Маленькой рукой он отогнал подлетевшую к лицу голубую бабочку, будто прогоняя насекомое, и шагнул под тенистые кроны.
В самой глубине леса, куда не проникал даже ветер, были скрыты два родника. В саду богини существовало несколько вещей, ясно отражавших своенравный и капризный нрав его хозяйки.
Левый родник имел сладкий вкус. Это была вода для самой богини — она делала некрасивых красивыми, а красивых — ещё прекраснее. Афродита пила её каждое утро, но в глазах Эроса он не замечал её действия. Иногда ему казалось, что это просто вода.
Лишь когда богиня изредка являла милость, он замечал её странную суть. Ибо она даровала невидимую красоту лесной нимфе, которую любила богиня, или смертным девушкам, искренне ухаживавшим за её храмом.
Эрос медленно повернулся к правому роднику. Вода, бившая из-под земли, была такой прозрачной, что видно было дно, и ничем не отличалась от левого. Но если коснуться её языком, она оказывалась горькой.
Если левая была благословением, то правая — не была благословением. По сути, она была проклятием, но богиня ненавидела мрачные слова, поэтому её называли «не благословением». Тёмная вода, из-за которой ни один мужчина больше не мог полюбить ту девушку.
Настроение богини часто менялось. Иногда она осыпала благословениями смертных девушек так щедро, что левый родник иссякал, но иногда она выискивала достойных наказания и окропляла их водой из правого.
И на этот раз она будет беспощадна. Эрос достал янтарный сосуд и зачерпнул воды из правого родника. Поскольку сосуды шли парами, второй всё ещё пустовал. Он взглянул на пустой сосуд и направился к левому роднику.
Чтобы выполнить приказ богини, нужны были горькая вода правого родника, чудовище в мужья принцессе и золотая стрела, чтобы пронзить её. Так что это было явно лишним. Но среди черт, унаследованных от матери, была и привычка следовать более тонким удовольствиям без особой причины.
— ...В конце концов.
Он подумал, что раз уж он взялся за это грязное дело, то стоит довести его до конца.
Одной мимолётной мысли было достаточно, чтобы он почувствовал хоть какое-то вдохновение.
Всё равно ей суждено не знать любви ни одного мужчины, а вместо этого полюбить чудовище. Так не станет ли ещё более нелепым и жалким, если она станет ещё красивее?
Красота, которую никто не полюбит, расцветёт пышным цветом. А потом увянет в одиночестве, не замечаемая даже чудовищем.
Эрос зачерпнул сладкую воду из родника в пустой сосуд и закрыл его, видом показывая, что уже потерял интерес. В его руках было благословение, которое сделало бы девушку, уже и без того прекраснейшую в мире, ещё более очаровательной. Называется это благословением, но по сути — это наказание, существующее только в цепях проклятия.
Вот так благословение иногда становится проклятием, а проклятие появляется по таким ничтожным причинам. Эрос провёл маленькой рукой по своим золотым волосам, открывая лицо, полное скуки.
По крайней мере, мать будет довольна. Она всегда любила добавлять ненужные шалости.
Эрос пролетел сквозь ручьи вглубь тёмного леса. Маленькие деревья поспешно склонялись, прижимая ветви, чтобы избежать крыльев бога, но те, что не успевали, ломались. Было непонятно, то ли он так вымещал злость, надеясь, что это немного досадит богине, то ли это была просто его безучастность.
Вскоре на границе леса Афродиты крылья маленького бога взмыли вверх, словно у хищной птицы.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Зрение менялось десятки, сотни раз, пока не погрузилось в полную тьму. Вскоре Эрос мягко приземлился на западный балкон дворца. Он безмолвно вглядывался в ночь, словно в дневной свет.
Глаза бога не скованы ни светом Феба, ни тьмой Никты. Но он всё же потратил мгновение, чтобы всмотреться вглубь просторной спальни. Очертания внутри уже были ясны, его цель была лишь в том, чтобы проверить дыхание спящей на постели.
Дыхание человека во сне раскрывает истинную форму грёз. Это настоящее, слабое дыхание, с самого начала отличное от дыхания богов, которое лишь подражает жизни. Эрос сел на каменный подоконник, остывший от ночного холода, и слушал не совсем спокойное дыхание принцессы.
Видимо, ей снится какой-то заурядный кошмар.
Ночь, полная насмешек Морфея, сгущалась. Эрос бесшумно сложил крылья, медленно прогнал бога сновидений и вошёл в спальню.
Очарование было стихией Морфея, но даже он легко терял позицию перед сыном Афродиты. Истинно так, ибо Эрос родился с силой очаровывать всё сущее, и само очарование покидало хозяина, чтобы служить ему.
Дыхание принцессы постепенно становилось ровнее и спокойнее. Вместо ослепительных черт, прославляемых как подобие богини любви, в глаза ему прежде всего бросилась безмятежность на её лице. Ноги Эроса опустились из пустоты. На мягких шкурах, устилавших спальню, благородные стопы бога начали медленно подражать походке смертных.
Принцессе, должно быть, даже в кошмарах не могло присниться, что её будущим мужем станет чудовище. За дверью её спальни чудовище, призванное Афродитой, слонялось, словно милый маленький пёсик.
Он убивал время неторопливыми шагами. Он собирался скоро загнать всю её жизнь в трясину чудовищной нелепости, так что это были её последние мгновения, о которых она никогда не узнает.
С той крошечной добротой, что была свойственна богу, Эрос позволил спокойному дыханию принцессы продлиться ещё немного. Подойдя к кровати, он слегка приподнялся на цыпочках, пятки повисли в пустоте. Маленький рост ребёнка, который позволял видеть лишь высокий край королевского ложа, теперь не имел значения.
И именно в этот миг он впервые увидел её лицо полностью.
— ...
Как и тогда, когда он безразлично замышлял козни в саду матери, Эрос смотрел на принцессу с совершенно невозмутимым лицом.
Она действительно была прекрасна — настолько, что весь мир устал об этом говорить, настолько, что даже надменный Арес не удержался от хвалебных слов.
И оттого так скучно. Взгляд безучастного мальчика привлекла не мимолётная красота принцессы, а её беззащитное, по-девичьи наивное лицо.
Он только что прогнал кошмар — как она могла выглядеть такой бесстрашной?
Он молча вглядывался в дочь смертных, бессознательно давая времени течь.
Наивные глаза, блуждающие в мире сновидений за сомкнутыми ресницами, и слабое дыхание, входящее и выходящее сквозь приоткрытые губы.
Всё это производило впечатление скорее созерцания самого чистого существа в мире, чем самой прекрасной женщины.
Он почувствовал невольную жалость, но колебаться было бесполезно. Гнев богини не утих сам собой.
Эрос снял колчан и переложил его вперёд, затем взял два янтарных сосуда, висевших на конце. Оба сосуда поместились в его маленьких ладонях.
— Как жаль.
Он пробормотал с полным безразличием. Для слуха принцессы, обычной смертной, этот шёпот был тише взмаха крыльев насекомого.
Сладкие капли богини упали между наивно приоткрытых губ. Видя, что принцесса не меняется, он равнодушно подумал, что, видимо, она действительно была красива и без того. Затем он продолжил лить горькую воду родника в её приоткрытый рот.
Дыхание оставалось ровным, закрытые глаза выглядели по-прежнему безобидными. В этом было невежество — она ещё не знала, что в том месте, где только что рассеялось зачарованное сновидение, её уже начала опутывать несправедливая судьба.
Это лицо, не знающее желания, скоро иссохнет от безумной, безответной любви и странной страсти к чудовищу.
Эрос вынул стрелу, которая должна была привязать принцессу к чудовищу, как собаку. Ему показалось жестоким натягивать лук с такого близкого расстояния, поэтому он решил не пронзать её стрелой, а лишь оставить лёгкую царапину на душе.
Острый золотой наконечник легко коснулся её талии — касание едва заметное, почти невесомое.
Именно в этот миг глаза принцессы внезапно распахнулись из глубокого сна.
— ...
Хотя смертные глаза не могли видеть бога в темноте, Эроса охватило чувство, которого он не испытывал ни разу в жизни — потрясение. С видом растерянного ребёнка, не знающего, что делать, он сделал шаг назад в пустоту.
Принцесса медленно приподнялась, поправляя длинные волосы, ниспадавшие до пояса, словно она воочию видела тот образ. В позе, способной очаровать любого мужчину, золотистые волосы струились сквозь её тонкие пальцы.
Её зрачки мгновение расплывчато глядели в пустоту, затем наконец обратились к Эросу — туда, где для неё была лишь бесформенная пустота.
Подобно путнику на большой дороге, у которого внезапно под горлом оказывается нож разбойника, в жалком состоянии, неспособный оказать ни малейшего сопротивления, он... был пойман этим взглядом.
В тот миг глубокие глаза принцессы затянули его взгляд, словно трясина.
Миг слабости, длившийся вечность.
Мальчик тяжело дышал и медленно отступил ещё на шаг. Затем он изо всех сил опустил застывшую голову и посмотрел на свою широкую ладонь, которая теперь сжимала наконечник стрелы. Ладонь сжимала так сильно, что острая золотая стрела вонзилась глубоко в плоть, и кровь сочилась между пальцами, явственно проступая сквозь живой образ принцессы, всё ещё запечатлённый в его глазах.
Но уже ничто не имело значения. Не обращая внимания на струящуюся кровь, не задумываясь о собственной глупости, что не мог остановиться, юноша просто смотрел на свою руку, словно на самое чужеродное существо в мире.
Затем он опустил взгляд на ноги, которые уже твёрдо стояли на полу, — его рост внезапно стал высоким, — затем посмотрел на длинное запястье, где под кожей проступали жилы, и ощутил глубину дыхания, входящего и выходящего через губы.
Лицо юноши, наблюдавшего за желанием, скрытым в этом дыхании, — желанием, проникавшим в лёгкие, как дым из недр земли, — наконец преобразилось в лицо взрослого мужчины.
Бог, предавший свою мать, склонился к принцессе на постели. Широкие плечи отбросили невидимую тень, закрывая и поглощая её, а алчные губы юноши поглотили её алые уста. Затем, заимствуя силу у сына Никты, он вдохнул в сбившееся дыхание девушки сон и безмолвно смотрел, как её слабые глаза медленно закрываются.
Он проглотил томный выдох, сорвавшийся с её приоткрытых губ, в своё пересохшее горло. Полный жажды, но это был последний раз. Их носы слегка коснулись друг друга, и её голова откинулась назад. Эрос мягко опустил обмякшее тело из своих рук обратно на постель.
Лёгкий поцелуй коснулся её сомкнутых глаз, безмятежно обращённых к потолку. Те глаза, хоть и были поражены стрелой и должны были полюбить первого, кого увидят, слепой любовью, — теперь были временно закрыты.
Никто не полюбит принцессу, и она не полюбит никого. Пока бог, закрывший эти глаза, не уберёт свою руку.
Будь то любой герой в этом мире, или даже чудовище за дверью.
Юноша сжёг стрелу в своей руке. Пламя опалило и раненую плоть, оставив уродливый шрам. Эрос отвёл взгляд от уснувшего лица принцессы. И вместо того чтобы направиться к окну, как пришёл, он пошёл к запертой двери.
Дверь открылась рукой невидимых слуг. Верный слуга богини, узнав сына своей госпожи, осклабился мерзкой рожей, словно виляющий хвостом пёс.
Эрос поднял руку, всё ещё хранившую следы предательства матери, и просто свернул шею чудовищу, убив его.