Принцесса, тяжело дыша, взобралась на вершину холма, тогда как слуги всё ещё оставались далеко позади.
Она покинула дворец ранним утром, а теперь уже прошла половина дня. Однако корзина для цветов в её руках была заполнена едва ли наполовину.
Причина, по которой сбор цветов продвигался так медленно, заключалась в том, что она искала только самые совершенные бутоны. Ей не хотелось нечаянно срывать те, что не пригодятся, а потом выбрасывать их.
Обычно свадебный венок для невесты плетут сёстры из полевых цветов. Хотя в королевской церемонии были свои отличия, принцессы, связанные тесной сестринской любовью, решили следовать народной традиции — сплетать венки друг для друга, и это было уже второе подобное событие.
Старшая принцесса вышла замуж за сына знатного рода год назад, а вторая приняла предложение от северного принца и готовилась к свадьбе через полгода.
И этот день наступал уже завтра.
Чтобы собрать самые свежие цветы для венка и украшения невесты, будь то принцесса или дочь крестьянина, нужно ждать до самого дня свадьбы. Так ей и наказывали, поэтому она терпеливо ждала до последнего момента, но ближе к рассвету неожиданно хлынул ливень, и она начала беспокоиться.
Приходилось отбрасывать и те, что распустились слишком поздно, и те, что слишком рано, и те, у которых лепестки чуть помялись, так что, хотя цветочное поле бескрайне простиралось, подходящих бутонов набиралось совсем немного.
У слуг, похоже, дела обстояли не лучше — они брели по полю с недовольными лицами. Третья принцесса с тревогой оглянулась на них на мгновение и двинулась дальше, на вершину.
Ветер, до того сдерживаемый холмом, наконец подул, принося с собой холодную свежесть ранней весны. На склоне, изрезанном пологими спусками, повсюду цвели полевые цветы. Она медленно закрыла глаза. Если бы у ветра был цвет, то этот ветер, должно быть, был бы цвета бирюзы.
Лицо, прежде омрачённое тревогами, постепенно прояснилось.
Она вовсе не была против счастья сестры. Совсем нет. Замужество второй принцессы было для короля и королевы давней заботой — в отличие от старшей, что должна была унаследовать трон, или младшей, которая когда-то получала бесчисленные предложения руки и сердца, средняя принцесса редко удостаивалась мужского внимания. Как росток, которому не суждено вырасти в тени.
Но то было в прошлом. Принцесса внезапно осознала, что теперь единственной головной болью для короля-отца осталась лишь она. Чувство, которому нельзя дать имени, застрявшее где-то между счастьем и одиночеством.
Вторая принцесса наконец обрела своё достойное место. И, думая о сестре, она, несомненно, испытывала только радость. Поэтому это не могла быть ни обычная зависть, ни печаль за сестру.
Просто старшая сестра, наследница престола, уже покинула дворец, чтобы жить в собственном замке; теперь и вторая выходит замуж за принца далёкой страны, и неизвестно, когда они увидятся снова. Три сестры всю жизнь опирались друг на друга, а теперь она останется совсем одна.
Если я останусь совсем одна...
Если она останется одна, став единственной заботой короля-отца, и её просто оставят в этом дворце, чтобы она коротала дни в одиночестве, — что тогда?
Принцесса долго смотрела тяжёлым взглядом на далёкое поле, затем с трудом перевела глаза на цветы у своих ног. И снова принялась искать самые совершенные бутоны.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
После того как королева позвала её обратно и отчитала за слишком позднее возвращение, комната принцессы, в которой обычно не было хозяйки, внезапно наполнилась суетой.
По обычаю, сёстры невесты должны быть скромно украшены полевыми цветами на плечах и подоле платья, словно нимфа весны Хлорис. Однако поскольку были приготовлены серебряные фибулы и роскошные гиматии, дело не могло ограничиться простым украшением.
Наряды должны были соблюдать традицию, выглядеть достойно принцесс, но при этом не затмевать красоту невесты. Эти примерки, казалось, не имели конца. Служанки невесты и слуги из замка старшей принцессы то и дело входили и выходили из комнаты, у которой не было своей госпожи.
— Нет, так не годится.
— Что такое?
— Я же ясно сказала: фиолетовые цветы — для первой принцессы. А вы всё равно тайком подкладываете. Посмотрите на это, просто...
— Если надеть фиолетовый хитон и ещё фиолетовые цветы — что за вид будет? Только подумайте.
— Такова воля принцессы. Как вы смеете... разве принцесса не любит фиолетовый?
— Я оговорилась. Но это правда. Она любит этот цвет, но ей он не идёт. Если вы действительно хотите служить своей госпоже с преданностью, почему бы не сказать, что этих цветов недостаточно? Вы и сами знаете: фиолетовый больше всего идёт третьей принцессе.
Хозяев не было рядом. Сами эти госпожи были не слишком строги, а преданность слуг была слишком горячей... поэтому споры лились без удержу.
— Фиолетовый — не значит одинаковый. Сколько оттенков фиолетового существует на свете! Взгляните: цветы светлые, а ткань скорее сиреневая.
— Не надо. Я и без того знаю. У меня дел полно. Честное слово, впервые слышу такое. Неужели если надеть красное, то надо вставлять розы, а если жёлтое — нарциссы? В этом есть хоть какой-то смысл?
— Не попробуешь — не узнаешь. А вдруг будет красиво? Что тогда скажете? Спорим?
— Не может такого быть... Ты хоть головой подумай.
— Это ты подумай, дура. Хочешь, я передам твоей госпоже?
Похоже, понимая, что вместо того чтобы жаловаться собственной госпоже, лучше пригрозить рассказать третьей принцессе, которая любит сестёр безмерно, — это поставит противника в неловкое положение, служанка первой принцессы произнесла эти слова.
Тотчас служанка, которая так упрямо отстаивала свою правоту, умолкла.
— Я не собираюсь вмешиваться, но белый хитон с белыми полевыми цветами смотрится прекрасно. Может, пусть первая принцесса наденет так? Если вы так настаиваете на единообразии цвета.
— Это наряд невесты, дура!
Служанка, только что замолчавшая, наконец не выдержала и закричала снова. Не обращая на это внимания, другая служанка первой принцессы мечтательно пробормотала:
— Да и вообще, твоя госпожа что бы ни надела — всё будет красиво.
Право поклоняться красоте принадлежало не одним лишь мужчинам. Даже во дворце, полном женщин, они смущались и терялись, оказавшись лицом к лицу с третьей принцессой.
— Если даже вторая принцесса выходит за такого замечательного человека, то какой же будет муж у третьей принцессы?
Репутация госпожи часто становилась и положением слуг. Слуги третьей принцессы кивали с таким видом, будто это само собой разумеется и нечем хвастаться. Слуги второй принцессы, перебиравшие цветы в корзинах, тоже бормотали, представляя хитон невесты, который ждал в комнате их госпожи.
— А уж платье невесты! О, конечно, невесты красивее не бывало. Даже если бы сама Афродита явилась, и та не была бы краше.
— ...Богини, как бы ни были красивы, их никто не видит.
Тихо пробормотала одна из служанок третьей принцессы. Другая, стоящая рядом, понизила голос, будто делилась тайной:
— Сейчас, возможно, даже богиня не сравнится с нашей принцессой. Точно говорю.
— Но даже если сравнивать, принцесса всего лишь дочь смертного, а Афродита — богиня, правящая красотой, так что быть ей самой прекрасной в мире — естественно.
Смысл этих слов был таков: даже если богиня и превосходит принцессу, в этом нет ничего почётного. Другая служанка тихо усмехнулась.
— Такой богине оказаться наравне с человеком — просто нелепо. Разве божество может ничем не отличаться от смертного? Это было бы немыслимо.
— Поэтому вполне естественно, что принцесса удостаивается даже большей чести, чем сама Афродита, тем более что она хорошеет день ото дня.
Слуги согласно закивали, словно безмолвно соглашаясь с этой дерзостью. Дерзость по отношению к богине, если взглянуть с другой стороны, оказывалась искренним восхищением и благоговением перед принцессой.
Их преданность была хотя и горделивой, но не лживой. Всё ещё воодушевлённым голосом служанка первой принцессы спросила:
— За кого же в конце концов выйдет третья принцесса?
— Хоть весь свет обойди — не найти достойного. Поэтому король и отваживает всех, кто сватается к ней.
— По правде говоря, я до сих пор не могу поверить, что северный принц сразу же посватался ко второй принцессе... тогда как раньше не было ни одного принца, который не попытался бы сначала добиться руки третьей.
— Говорят, он был очень красив, правда?
— Видно, тот принц знал своё место. Как бы ни был талантлив, ему было не под стать жениться на третьей принцессе. Не то чтобы вторая нехороша собой, но всё же...
— Мужчины вообще не умеют себя оценивать.
— ...Но, слушайте.
Среди оживлённой атмосферы вдруг раздался голос, совершенно иной по тону. Это была служанка второй принцессы, которая до сих пор сидела тише всех. Однако, возможно, из-за странного ощущения в её словах взгляды всех слуг обратились к девушке с каштановыми волосами.
— Вам не кажется это странным?
— Что именно?
— Действительно ли король отвергает все предложения?
Одна из служанок, заметив в её голосе смутную холодность, прищурилась:
— Что ты имеешь в виду?
— Раньше так и было. То принц соседнего государства, то сыновья аристократов — лучшие мужчины стекались к ней днём и ночью. И это не только те паломники или нищие за окном. Мы все отлично знаем.
— Да, так и было: они умоляли короля позволить им жениться на принцессе, и даже получив отказ, по десять дней не уходили от ворот дворца... Это точно, но что сейчас?
Лица остальных слуг начали мрачнеть.
— Я уже не помню, когда в последний раз слышала о таких вещах. О, кажется, больше года назад?
— Давно, наверное. Эти дела были так привычны, что давно перестали быть темой для разговоров.
Когда служанка третьей принцессы ответила с оборонительным видом, другая вмешалась:
— Мужчин, которых отвергла третья принцесса, было не один и не два. Теперь они, видно, начали уважать себя.
— Верно. Наверняка они только тайно шлют любовные письма.
Замешательство на миг рассеялось. Девушка с каштановыми волосами обвела взглядом остальных с странным выражением и многозначительно прошептала:
— Наверное, так и есть, — должно быть, она любима так, что никто не знает.
До чего же глупы и упрямы эти люди.
— Кто-нибудь так и сделает. А может, и никто не делает.
— ...
— Подождите и увидите. Чей же хозяин окажется самым одиноким и ничтожным.
Антерос проговорил это, пережёвывая слова, затем сбросил личину женщины и, раздражённый, покинул своё место.
Среди провожающих его недоумевающих взглядов служанка с каштановыми волосами, настоящая, рухнула на место, которое только что покинул бог, с ошеломлённым, растерянным лицом.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
— Где ты опять раздобыл эту кожу и принёс сюда?
— А.
— Глазам больно, сними её немедленно.
Перед упрёком матери Антерос провёл рукой по каштановым волосам, возвращая им первоначальный цвет. Облик, в котором неясно было, мужчина это или женщина, внезапно сжался в фигуру ребёнка, словно по волшебству.
Он был симпатичным мальчиком, почти во всём похожим на Эроса. Однако вместо растрёпанных сияющих кудрей, как у брата, у него были длинные тёмно-золотистые волосы, и вместо крыльев, подобных белым соколиным, за спиной трепетали тёмно-зелёные крылья бабочки.
Поскольку он был так похож на Эроса, он, естественно, был похож и на неё. Афродита с печалью распростёрла объятия навстречу своему младшему сыну, точной своей копии.
В отличие от старшего брата, который был предан лишь в меру, Антерос слепо повиновался матери. Однако и он не мог скрыть смущения. Он медленно приблизился к Афродите насколько мог.
— Мой малыш.
— ...Терпеть этого не могу, мама.
Маленький бог, зажатый в объятиях богини, слегка заёрзал. Но Афродита, той же силой, которой без колебаний сбивала с ног бога войны — его отца, — мягко прижала своего младшего сына и прошептала:
— Ты навсегда останешься моим малышом, правда? Ты не такой, как твой испорченный старший брат.
Прошёл уже почти год с тех пор, как её любимый первенец внезапно решил жить в уединении.
Наверняка ещё вчера Антерос думал, что это случилось всего три-четыре дня назад. Пока Афродита, то забывавшая, то вспоминавшая, не начала сама пересчитывать дни и со слезами рассказывать ему.
Бессознательное отношение ко времени было свойственно богам. Но больше того, Антерос всегда старался не поддаваться ни переменчивому настроению матери, ни пессимизму брата. Потому что он рано понял: это никогда не приводило ни к чему хорошему.
Однако иногда бывают теченич, которым невозможно противостоять. Даже если он намеренно старался не обращать внимания, стоило упрямству матери найти его — и ему ничего не оставалось, как дать себя увлечь.
Особенно когда дело касалось Эроса. Антерос снова проглотил горькую усмешку.
— Ты родила нас разными, так что, конечно, мы разные.
— Как бы то ни было, характер твоего брата меняется капризно, как погода.
Было бы плохо, если бы спросили, на кого похож этот характер. Он просто кивнул, словно соглашаясь.
— Вдруг меняется без всякой уважительной причины. Всегда так, не правда ли?
Мальчик снова кивнул. Только после того, как она осыпала поцелуями волосы, щёки и лоб Антероса, она наконец отпустила его.
Поскольку Эрос уже давно отверг такую нежность, вся её боль обрушилась на плечи Антероса. Такова была цена за то, что он оказался слишком похож на своего любимого старшего брата.
— Забудь то, что твой брат заперся в пещере. Тебя должно заботить не это, а мои дела. Ну что, есть перемены?
Хотя её спросили о «переменах», Антерос, который в последнее время только и делал, что бродил по владениям Посейдона, не знал того, что было раньше. К тому же Афродита, уязвлённая в своей гордости, не решалась выложить всё и даже не рассказала сыну и четверти истории.
Однако одно было ясно: положение ухудшилось. Потому что даже он почувствовал гнев. Антерос пожал маленькими плечами и сказал:
— Я даже не знаю, какое именно повеление выполнил брат.
— ...Что?
— Я говорю о твоём земном воплощении.
— Я никогда не воплощалась в эту дрянь!
— Было бы лучше, если бы это было так.
— Что?
— Потому что теперь смертные считают, что называть её так — слишком большая честь для тебя.
Антерос невольно продолжил и внезапно замер от изумления. Видел ли он когда-нибудь такое лицо у матери? Афродита растерянно шевельнула губами, а затем через силу выдавила улыбку. Она была такой натянутой, что выглядела жутко.
— Продолжай.
Антерос знал: что бы он ни сказал, это лицо станет только страшнее. Что её низвели до уровня дочери смертного? И хуже того, смертные теперь считают, что она даже недостойна сравниваться с этой девчонкой?
Маленький бог попытался украдкой отступить, словно собираясь сбежать, но Афродита легко схватила его и развернула обратно. Антерос закатил глаза:
— Мало того, что эта дрянь отняла все хвалы, что должны были принадлежать мне. Что ещё?
— ...Она получает больше похвал, чем ты.
— Некоторые даже не считают её человеком, как они. Они поклоняются ей до небес, полагая, что её красота стала чудом, а тебя... теперь даже не сравнивают с ней.
— Они смеют сравнивать своими ничтожными глазами?
— ...Даже если сравнивают, они говорят, что для богини красоты это естественно, и потому это не имеет смысла...
— Достаточно, Антерос.
Он выпалил заученную речь, избегая её взгляда, и лишь тогда был освобождён от её рук.
Не потому, что в его признании было что-то хорошее, а просто потому, что Афродита начала беспокойно расхаживать по дворцу.
— ...Проклятый Эрос, что же он, чёрт возьми, делает...
— Он наверняка что-то сделал. Придворные слуги тайком перешёптываются, что уже больше года принцесса не получает ни одного достойного предложения...
Антерос сказал это, словно защищая брата, но тут же перевернул всё с ног на голову.
— Хотя, похоже, он делает это кое-как.
Как ни утомительно, но то, что мать охладела к Эросу, не было для него совсем уж плохим. Если бы кто-нибудь понял, каково это — всю жизнь жить в тени скучного Эроса, тот бы не стал осуждать его за такие мысли.
— Конечно. Если бы твой брат делал всё как надо, эта дрянь уже давно должна была лежать в брачной опочивальне чудовища.
— Ты правда хочешь выдать её за чудовище?
— Мало того? Она ещё должна быть очарована этим чудовищем до такой степени, чтобы родить ему детей.
— Это зрелище кажется мне немного неприятным.
Будучи богом, рождённым Афродитой и живущим в изобилии красоты, Антерос совсем не хотел представлять эту отвратительную картину.
Афродита нахмурилась:
— Приятно тебе это или нет — неважно.
— Наверное.
— В любом случае, родив одного-двух детей, эта дрянь, даже если захочет, больше не сможет родить. Даже если она будет распутно раздвигать ноги и умолять, то чудовище и не взглянет на неё.
— О, это просто отвратительно...
— Так что, хоть я и не знаю, какую шалость устроил этот испорченный Эрос...
— Наверняка...
— О боги!
Богиня Афродита, беспокойно расхаживавшая по дворцу, вдруг остановилась, словно что-то придумав. Антерос прищурился.
— Ты так стоишь — выглядит странно и жутко, мама.
— Этот проклятый мальчишка взял с собой и моё благословение!
Она называла его «проклятым мальчишкой», но голос был полон восторга.
— Да, конечно, мой милый и верный первенец не мог поступить иначе. Он наверняка продумал то, о чём я даже не подумала. Так ведь? Это просто часть его плана. О боги, наверное, твой брат слишком умён и слишком хитер.
— Ты только что назвала его проклятым мальчишкой.
— Что может быть более пустым, чем быть самой прекрасной в мире, даже прекраснее богини, но не получить любви ни от кого? Пусть все поклоняются этой девчонке как прекраснейшей из богинь, но когда никто не будет желать её, её душа увянет от одиночества.
— Наверное.
— Чем дольше длится боль, тем лучше, правда?
— Для тебя?
— Конечно, мой маленький мститель.
Словно видя самого Эроса, Афродита радостно поцеловала Антероса в макушку в последний раз.
Антерос, хотя его называли богом мести, карающим тех, кто не отвечает на любовь, для неё был всего лишь вторым посыльным.
— Однако в том, как брат всё устроил, есть что-то не совсем правильное...
— Он так хорошо всё сделал, но почему же он прячется... Эти смертные просто не могли не поддаться очарованию. Ведь именно моя сила сделала эту низкую девчонку великолепной, как чудо.
Почувствовав, что больше не может говорить, Антерос молча увеличил расстояние между собой и богиней. Афродита очаровательно улыбнулась и отпустила его.
— Мой мститель, когда будешь вершить месть, всегда помни: чем дольше боль, тем лучше.
— Да, мама, я запомнил.
— Но моя боль не должна длиться так же долго, так что ступай и спроси у брата.
Мальчик не скрывал отвращения:
— ...Ты велишь мне идти к нему?
— Даже если невзначай, он откроет тебе дверь. Потому что ты очень милый.
— Ты ведь знаешь, что моя обязанность не в том, чтобы быть милым?
— Знаю, мой дорогой. Так что ступай и спроси его: «Когда же появится то страшное чудовище, которое ты увёл?»
— ...Ты ведь знаешь, что я не боюсь чудовищ, правда?
— Знаю, малыш.
Антерос нарочно сам открыл дверь и с такой силой захлопнул её, что земля содрогнулась, и исчез. Афродита прищёлкнула языком, заметив, что он точь-в-точь его никчёмный отец, затем стряхнула печаль и позвала одного из мужчин-слуг, бродивших по саду, во дворец.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Прошло около ста дней со дня свадьбы второй принцессы. Во дворце, где все сёстры уже разъехались, почти не осталось дел.
Ибо ткать прекрасные полотна или играть на лире, что так любили сёстры, теперь уже не имело большого смысла. Принцесса только что села за ткацкий станок, чтобы убить время, но тут же встала, бросив его, почувствовав тоску.
Случилось это поздно ночью, когда слуги уже разошлись, так что никто не последовал за ней, чтобы спросить, не случилось ли чего, не чувствует ли она недомогания. Это было единственное, что её радовало.
— Всё бесполезно. Не продать, не использовать — какой от всего этого прок?
Маленькое раздражение принцессы достигло пика незаметно даже для короля, королевы и её слуг.
Она когда-то собственноручно шила одежду для слуг, но никто не носил её подарков. Причина была та же: «Такая честь — слишком велика, чтобы прикасаться к этой низкой коже».
А король с королевой всякий раз, когда она подносила им сотканную ткань, спрашивали, уж не так ли плоха её жизнь, что она вынуждена этим заниматься, — и это её раздражало. О себе и говорить не приходилось: что бы она ни надела, все только хвалили её красоту.
На изящном лице принцессы отразилась горестная печаль.
Целый год. Ровно год.
Те мужчины высокого происхождения и прославленные герои, что денно и нощно толпами являлись свататься, вдруг исчезли, словно по щелчку пальцев, и с тех пор прошёл год.
Бессчётное множество женихов, которых невозможно было ни запомнить по имени, ни пересчитать, исчезли, словно их никогда и не было.
Принцесса прожила ровно год, не получив ни одного достойного предложения. Не говоря уже о принцах, даже нищий на улице не питал к ней ни малейшего вожделения. Если бы каждый вдруг осознал своё место — это было бы естественно, но разве в мире не хватает мужчин, которые не знают себе цены?
Все когда-то рвались завладеть ею, а затем все бросили её, словно насмехаясь. Это чувство пустоты, будто её бросили одну посреди площади, до сих пор сжимало сердце принцессы.
Лучше бы все забыли меня — тогда, возможно, было бы легче.
Как ни странно, чем меньше кто-либо хотел взять её в жёны, тем выше и благороднее становилось поклонение ей с каждым днём. Именно это и обрекало принцессу на одиночество.
Бродячие певцы наперебой воспевали истории о принцессе, словно о богине; слуги, подражая древним преданиям о жрицах, усыпавших цветами стопы божеств, рассыпали цветы и лелеяли каждый шаг принцессы.
Но теперь она не хотела ни слышать, ни видеть этого. Принцесса старалась не замечать всего этого.
Всё, что происходило каждый день, пугало её — словно ей поклонялись как богине или встречали как нечто нечеловеческое.
Она была смертной из плоти, а не божеством. Как бы странно ни менялся мир, не поспевая за её мыслями, она оставалась человеком с самого рождения. Слабым человеком, который постоянно боялся, что однажды навлечёт на себя гнев богов и его задушат.
Слепое почитание или восторженные хвалы не могли изменить её краткую человеческую жизнь.
Скоро она увидит в зеркале течение времени и поймёт, что бессильна перед ним.
Если сказать это вслух, наверное, все рассмеются.
Они будут смеяться, будто услышали что-то невероятно смешное. А когда она действительно постареет, когда её красота увянет, — интересно, как сильно они будут её презирать.
Я совсем перестала понимать, что со мной происходит.
Несомненно, что-то произошло.
Принцесса, дрожа, стояла на тёмном балконе и смотрела вниз на своих почитателей, которые все как один взирали на неё глазами фанатиков.
Вместо криков эти склонённые фигуры, выражавшие благоговение, выглядели почтительными. Именно это поклонение всё сильнее пугало принцессу.
Она больше не могла позволить себе равнодушных и скучных мыслей вроде «должно быть, им нечем заняться». Принцесса стала бояться и чувствовать себя одинокой. Мир был странным. Раньше он и так был странным, но теперь стал ещё более ненормальным.
Она боялась, что боги внезапно обрушат на неё кару за такие грехи, как ложное проявление божественности или гордыня, забывшая о человеческой доле. Или, возможно, её уже возненавидели и прокляли жить одинокой до самой старости и смерти.
По спине вдруг пробежал холодок. Принцесса поспешно развернулась, покинула балкон и быстро направилась к постели.
Она попыталась погрузиться в сон, чтобы сбежать. И перед тем как закрыть глаза, горячо взмолилась:
— О, Феб Аполлон.
Если это бог знания и законов, он должен знать.
«Это всё не по моей воле» или «я не питаю никаких иллюзий насчёт себя» — бессвязные оправдания слетали с её губ.
Он поймёт. Непременно поймёт.
Это была мольба, не то молитва, не то самовнушение. Вскоре глаза принцессы начали смыкаться.
Именно поэтому около полумесяца назад она начала верить в Феба. В отличие от бессонных ночей прежде, стоило ей вознести молитву — и сон чудесным образом приходил.
Она и не подозревала, чьих ушей на самом деле достигают эти молитвы.
— ...Каждую ночь она произносит имя, которое я меньше всего хочу слышать.
Эрос появился из-за занавески. Глядя на спокойный лоб девушки, которая мирно спала, не ведая, что творит, бог почувствовал, как в нём поднимается маленькая ревность.
Она думает, что Феб, который каждую ночь занят глупыми любовными играми, станет слушать её молитвы?
Бог нахмурился и склонился над принцессой.
Как это ни грешно, но иначе нельзя — она слишком мила. Мила, но и жалка... Брови юноши сжались ещё сильнее.
По инерции он провёл пальцем по её чуть пересохшим губам. Тотчас влажное, окрашенное розовым дыхание коснулось его руки. Когда губы и щёки принцессы вновь порозовели, Эрос отдёрнул руку.
Что бы ни бормотали эти губы, ему было приятно слушать. Она целыми днями держала рот на замке, так что с высоты небес он редко слышал хоть слово, и поэтому, что бы она ни говорила, он не мог не радоваться.
Так что перед молитвой принцессы его ревность была бессильна. Ибо глубокое одиночество её было слишком жалким, и любые её слова доставляли ему удовлетворение.
Хотя я усыпил её, опасаясь, что она снова произнесёт это имя.
И всё же.
— Это твоя вина.
Сколько имён богов есть на свете, а она хочет прибегнуть к пустому свету Феба.
— Что может быть глупее, чем молиться о свете среди ночи?
Однако в голосе, упрекавшем девушку, не было и тени осуждения. Даже эта наивность была по-своему очаровательна.
Он был доволен и промедлением того бога, который каждую ночь был слишком занят, овладевая своей супругой, чтобы услышать её молитву.
Каждую ночь Эрос похищал и проглатывал молитвы принцессы. Теперь он смирился с собственной низкой ревностью и усыплял её прямо посреди молитвы, чтобы заставить замолчать. Но оправдание «я больше не могу на это смотреть» всегда было очень удобным.
Высокая тень бога легла на голову принцессы.
Ещё немного…
В редкие моменты трезвости он думал, что больше не должен сюда возвращаться. Он знал, что она никогда не должна узнать о его существовании. Это не могло длиться вечно. Как бы ни была беспечна мать, разве она сможет вечно не замечать предательства своего первенца?
Всё лишь вопрос времени. Привычка богини транжирить и чувства, и время создавала лишь маленькую слепую зону.
Он лишь прятал свои крылья и хрупкую смертную девушку в этой слепой зоне. А затем, даже в трезвом состоянии, он называл это временной защитой, оправдывая своё обладание ею.
Должно быть, я сошёл с ума.
Прекрасное лицо юноши стало холодным. От чего защищать? От проклятия матери, от ненависти и презрения?
Если только в этом, его предательство не раскрылось бы, и он мог бы легко избежать наказания. Если бы он просто хотел избавить эту девушку от несчастной жизни, способов было много.
Ослепить мать, найти для неё достойного, как с картинки, мужчину, в которого она бы влюбилась, и пронзить его стрелой, чтобы вручить принцессе поводок, — он мог бы сделать это в один миг...
Эрос попытался подавить отвращение. Даже если бы это было не чудовище, для него было немыслимо, чтобы она полюбила кого-то другого.
Это было невозможно с самого начала. В тот момент, когда он уже лелеет ненависть к мужчинам, которых даже не видел в лицо, и только мечтает о том, как завладеть принцессой, — ничего уже нельзя изменить. Поэтому он не может позволить ей открыть глаза. Ни за что нельзя, чтобы эти глаза обратили чувства на кого-то ещё.
Поэтому его мысли всегда вели лишь к одному концу.
Он всегда думал о том мгновении, когда принцесса откроет глаза и в её ясных янтарных зрачках отразится только его образ. Глаза, наполненные лишь его обликом, и момент, когда она попадёт в любовную ловушку без выхода.
Даже если это будет лишь результатом стрелы, — неважно. Как бы жалко это ни выглядело, это будет сладко. Даже если это чувство будет отличаться от его любви, — ничего страшного. Ибо каким бы образом оно ни возникло, любовь необратима.
— Как я не смог сопротивляться тебе, так и ты не сможешь сопротивляться мне.
Так что всё неважно.
Если бы можно было хоть раз появиться в её глазах... С того самого мгновения, как он увидел те глаза, даже если он сжимал наконечник стрелы как оправдание или притворялся, что сам подчинился собственной силе, — он прекрасно знал, где начало всего.
Его любовь расцвела ещё до того, как на руках появились шрамы.
Глаза принцессы были первой цепью, сковавшей его.
Противоречие мутило его разум. Как человек, стоящий на краю пропасти, но в безумном заблуждении думающий, что ещё один шаг приведёт не в бездну, а в рай.
Ещё немного.
Зная, что впереди только пропасть, он всё же не мог отступить. Он медленно подавил волнение и мягко положил руку на голову принцессы. Затем вдохнул в её сон воспоминания детства, когда она резвилась вместе с сёстрами.
Принцесса погрузилась в глубокий, безмятежный сон. А Эрос покинул спальню, не оставив даже мимолётного поцелуя.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Пещера была бесконечным пространством. Антерос блуждал здесь уже сто дней.
Изначально это было жилище Эроса.
Его брат время от времени впадал в приступы скрытности, пряча свою обитель так, что никто не мог его увидеть, так что сказать «жилище» было не совсем правильно. Потому что на самом деле оно всё ещё существовало там, словно насмехаясь над бесцельными странствиями Антероса.
Если только не запихнуть всё это место в шлем-невидимку царя подземного мира, это было бы совершенно нелепо. Однако его старший брат имел мерзкую привычку проявлять свою силу именно так. Он даже нёс чушь, что может так делать, потому что это место с самого начала было построено на вымысле.
Вокруг была непроглядная тьма. Единственное, что попадалось Антеросу на глаза, — это свет, который иногда излучали его крылья.
По своей природе он был близок к тьме, но враждебен к фальши. Тем более это было пространство, намеренно затемнённое Эросом. Блуждать в безнадёжности целых сто дней в таком враждебном к враждебному месте — он начал считать дни с благоговением, словно был человеком, а не богом, и возненавидел их в той же мере.
Теперь упрямство в нём переросло его покорность воле богини. Это была единственная причина, по которой он держался, даже будучи изгнанным целых сто дней. Антерос намеренно искажал и переворачивал каждый закоулок пространства, созданного Эросом, продолжая свою настойчивую демонстрацию.
То ли тронутый искренностью, то ли желая избавиться от надоедливого насекомого, на сто первый день его взгляд внезапно изменился.
Тьма обрушилась без предупреждения, и в одно мгновение всё вокруг превратилось в лес, залитый сиянием, словно рай. Антерос с досадой сломал ветку, преграждавшую путь, и отбросил её.
Ему было неприятно, что он сорвал зло только на этом, так что он испортил ещё несколько вещей крыльями, но поскольку они и так не оставляли следов, удовлетворения он не получил.
Это место было похоже на сад матери: здесь не было ни одной по-настоящему живой сущности, и в отличие от того места, где запирали живых существ, чтобы остановить время, здесь всё было лживо с самого корня.
— Поэтому оно ещё более подлое.
Для Антероса мать была подлостью, в которой была какая-то милая прелесть, а брат с рождения был подлецом, мерзавцем, которого он не желал видеть даже на волосок. Это было сугубо личное чувство.
Мальчик прошёл сквозь заросли, скользнул над маленьким озером и наконец нашёл сияющие кудри Эроса.
— ...Что это? Что за облик?
Антерос спросил, с силой пнув качели, но Эрос, развалившийся на широких качелях, даже не взглянул на младшего брата. Будто не заметив пинка, Антерос пнул снова, но его снова проигнорировали.
На самом деле даже качели проигнорировали Антероса. Фигура, лежавшая на них, была в три-четыре раза больше мальчика, так что то, что она не сдвинулась с места, было естественно.
— Я спросил, что это.
— Тебя кормили горечью целых сто дней, а ты интересуешься только этим?
— Сто один день.
— Ты дотошный, до невозможности.
Страннее внешности был низкий голос с ленивой усмешкой. Антерос смотрел на брата, как на диковинное существо.
— Где ты взял эту кожу и почему до сих пор не снял?
Он выкрикнул упрёк, точь-в-точь как мать, и вдруг запнулся. Эрос по-прежнему не обращал на младшего внимания, так что это была не его вина.
— ...Что это вообще такое?
— Прихоть.
Антерос недоверчиво окинул взглядом обличье юноши, в которое перевоплотился Эрос.
— Маскировка?
— Я же сказал, прихоть.
Антерос подлетел к мускулистой фигуре брата, прислонившегося к качелям, и маленькой рукой резко откинул его кудри назад. Пряди, падавшие на лицо, исчезли, открыв безупречный лик юноши.
— ...Ты называешь это маскировкой?
Линия бровей, глубина глаз, зрачки, прозрачные как озеро, изящный нос, мягкие губы... Антерос прищурился, вглядываясь в каждую черту этого лица, а затем встретился с равнодушным взглядом.
Если бы это было лицо обычного человека, оно было бы слишком поразительным; если бы это был облик другого бога — он никогда такого не видел. Но более всего...
— Да.
— Это как надеть шкуру козы или лошади. Разве нет?
Эрос равнодушно отрицал, чуть приподняв уголки губ. Словно подавленный такой манерой, Антерос не смог задать больше ни одного вопроса, опустил руку и отступил.
Всё это.
Всё это совершенство было Эросом.
Изысканные линии стали более мужественными и острыми, глаза, сиявшие как озеро, стали глубокими, как родниковая вода, но это всё равно был Эрос. Как ребёнок, который когда-то вырос в мужчину естественным образом, прекрасный юноша вырос ровно настолько.
Широкие плечи и мускулы, которые он сравнивал с надетой шкурой зверя, были сильными, как у Феба, но линии мягче и изящнее.
Нежная красота ребёнка, которую сравнивали с юным Фебом Аполлонои, не оставила и следа. Этот юноша теперь не был похож на повзрослевшего Феба. Он стал совершенно другим божеством.
Взгляд Антероса упал на ноги Эроса. Он скользнул по длинным, крепким икрам под согнутыми коленями и большим мужским ступням, — всё это он пропустил, чтобы увидеть оружие брата, валявшееся под сандалиями.
Лук, стрелы и колчан — всё выросло вместе с ним. По следам, которые отчим оставил на каждом оружии, он узнал их истинную суть. Антерос закусил губу.
Точно так же, как Феб натягивает лук, целясь в добычу, его старший брат отныне тоже будет охотиться на богов и людей.
При мысли о той сильной руке Антероса охватило неприятное чувство, где-то между чуждостью и завистью.
Мать должна узнать об этом в первую очередь.
Взросление первенца.
Все братья и сёстры знали: это был момент, которого мать ждала с замиранием сердца, так что уединение Эроса было весьма странным. Разве она не родила Антероса именно для того, чтобы увидеть этот облик Эроса?
Антерос подумал так, словно насмехаясь над собой.
Ещё до того, как Феб получил силу пророчества, Афродита уже отправилась к богине правосудия Фемиде с прошением о божественном оракуле. Она склонилась перед слепой богиней и спросила, как сделать так, чтобы её единственный сын вырос подобно отцу, богу войны, словно она сама стала дочерью презренных смертных.
И богиня сказала, что этому надменному мерзавцу нужен младший брат.
Запечатлев слова богини как золото, Афродита тотчас задержала Ареса в спальне и родила Антероса.
Однако даже тогда, когда Эрос не изменился, Афродита прищёлкнула языком, решив, что «слова богини, возможно, не единственны», и с тех пор использовала это как оправдание для постельных утех. В конце концов, хотя она родила от Ареса восьмерых детей, она не теряла надежды, даже когда любовник насмехался над ней, что это всего лишь уловка.
У Афродиты, кроме Ареса, были ещё дети от Гермеса, Диониса, дочери от Посейдона и даже дети от недолговечных смертных — всего более десятка. Но свою единственную любовь она дарила только первенцу.
Хотя другие дети иногда получали эту любовь как случайное подаяние, неизменная и неиссякаемая материнская любовь принадлежала только первенцу. Или, возможно, всегда только «единственному сыну».
Ибо остальные дети родились лишь для того, чтобы служить этому единственному сыну.
То, что Антерос значил для матери что-то особенное, было лишь потому, что он был точной копией брата.
Теперь даже это стало бесполезно.
Пока нельзя сказать, удача это или нет. Но то, что он не показывает своё настоящее лицо, способное заставить мать плакать от радости десять дней подряд, — крайне подозрительно...
— ...Но почему ты изменился?
Трещина подозрения разрасталась. Антерос вглядывался в бесстыжее лицо Эроса и начал украдкой отступать.
В тот же миг большая рука схватила маленького бога за голову.
— Не смей замышлять ничего, Антерос.
— ...Я ничего не замышляю. Просто хочу сообщить матери, что ты в безопасности.
— Когда ты замышляешь, у тебя глаза бегают, и выглядит это особенно глупо. Разве твоя сестра не говорила того же?
Когда Эрос, используя то же детское лицо, что и у него самого, насмехался над ним, Антерос уже кипел, а теперь брат, взрослый и мускулистый, как бог солнца, произносил эти слова — унижение удвоилось. Антерос вырывался из руки брата, его крылья бешено бились в воздухе, пытаясь освободиться.
— Эта женщина — источник несчастья!
— Тот, кто рождён лишь для мести, никчёмный ты, смеет указывать?
— Каковы бы ни были твои причины или замыслы, мать всё поймёт с одного взгляда... Отпусти! Отпусти меня...!
— Если ты вестник, просто закрой глаза, заткни уши, скажи, что нужно, и уходи, Антерос.
— А как же твоё чудовище?
— Чудовище?
— Я о муже той принцессы.
— А.
Эрос равнодушно склонил голову и улыбнулся.
— Это милое создание? Я надёжно запер его в клетке.
Определённо что-то не так. Антерос, которого держали за голову, прищурился с подозрением. Эрос легко поцеловал раскрасневшуюся щёку младшего и отпустил его. Антерос сразу же отступил, чтобы его не схватили снова, но всё же пробормотал оставшееся:
— Мать начинает уставать от этого. Она велит тебе перестать своевольничать — её доверие к тебе иссякнет, если принцесса вскоре не выйдет за это чудовище.
— Боль по своей природе скучна, мой младший брат.
— ...
Хотя Антерос не передал ни одной похвалы Афродиты первенцу и не сказал, что она не доверяет его методам, Эрос даже глазом не моргнул. Затем он произнёс слова, точь-в-точь как мать:
— Нет ничего лучше для боли, чем бесконечное ожидание. Я просто стараюсь исполнить её волю как можно более совершенно, так что передай матери: всё будет так, как она хочет.
Антерос нахмурился.
— ...И этот странный облик тоже по её воле?
— Ради того, чтобы увидеть этот облик, она и родила такого бесполезного, как ты, так что, конечно, это по её воле.
— ...
— Когда всё закончится, я лично приду и объявлю ей, так что ты просто скажи то, что я велел, и закрой свой бесполезный рот. Если она не упадёт в обморок от изумления, увидев меня, я засуну тебя прямо в ворота Тартара.
