Она много раз терялась в тумане. Иногда её увлекали за собой упрямые души, отказавшиеся принять смерть и покинувшие вереницу, иногда она сворачивала в глухой лес, спасаясь от озлобленных призраков, заметивших её живую тень, а порой просто брела без цели вдоль безлюдного берега.
Души тех, кто погиб неестественной смертью, иногда жаждали восполнить недостающее, чтобы предстать перед судом Аида целыми. Например, искали потерянную руку или отрубленную голову.
Лучше умереть окончательно, чем позволить отнять у себя часть тела и влачить жалкое существование с остатками плоти. Психея тяжело перевела дух, только что избавившись от очередного призрака.
— Опять лес.
Только выберешься и найдёшь дорогу — снова загоняют в чащу, и так без конца; она всё ещё не знала, где выход, лишь мрачный пейзаж становился привычнее. Теперь она хотя бы могла покинуть лес, не впадая в панику.
Мёртвые, у которых не было платы за переправу, скитались по берегу, уставившись на противоположный берег. Она уже не раз брела вдоль реки, пытаясь представить себе место, где должна быть переправа.
Психея заметила пустую пристань и стала двигаться осторожнее, ступая размеренно и осмотрительно. Это была та самая переправа через Ахерон, о которой говорил голос из башни.
Если бы её снова настигли призраки, она потратила бы полдня, чтобы вернуться сюда. С трудом добравшись до причала, она уставилась на чёрную воду, где не было видно ни перевозчика, ни лодки.
Широкая река Ахерон извивалась вдаль. От Ахерона — Реки Скорби, до Коцита — Реки Стонов, от Флегетона — Огненной Реки, до Леты — Реки Забвения и, наконец, до Стикса — Реки Ненависти, источника всего... Мёртвые никогда не осмеливались идти от Ахерона до Стикса пешком. И говорят, живые не лучше.
Она стояла, ожидая, когда покажется лодка. Ей стало немного смешно при мысли о голосе, который наставлял её ни в коем случае ничего не предпринимать, а терпеливо ждать на месте.
Откуда тот слуга Деметры мог знать? Если бы не его наставление, она бы уже покинула пустую пристань в отчаянии, отправилась на поиски перевозчика и, блуждая, угодила бы в лапы призракам.
Хотя она когда-то осмелилась взобраться к истоку Стикса, чёрная река подземного мира пробуждала самые первобытные страхи.
Хорошо, что у неё было то наставление, иначе неизвестно, что бы она натворила в страхе. Страшнее смерти было стать растерзанной до такой степени, что даже душа не сохранится целой.
Смерть здесь была именно такой.
— Что за чертовщина, опять какая-то наглая тварь?
Психея, дремавшая, вздрогнула и открыла глаза. Старая лодка, грубо сшитая из бычьей кожи, и на ней тощий, унылый старик-перевозчик. Она поспешно встала.
— Харон!
— Твоя радость мне ни капли не приятна, так что извини, можешь убраться с глаз долой и не портить мне пристань? Место для мёртвых, а ты со своей живой тенью таскаешь сюда призраков, что за бабы такие, одна другой хуже.
— Вот, вот! Харон, возьмите!
Психея достала из-за пазухи монету в один обол. Харон взял монету и прищурился.
— ...Не как та другая, ты подготовилась, мне это нравится, но терпеть не могу запах хлопот от живых. Возвращайся.
— Харон, Харон! Если нужно ещё платы, у меня есть. Не бросайте меня, Харон!
Она поспешно ухватилась за корму отчаливающей лодки. Харон тотчас яростно нахмурился.
— Ты знаешь, что будет, если ты свалишься в воду, и всё равно лезешь?
Увидев, что старик остановился, Психея, не обращая внимания ни на что, достала ещё одну монету, собираясь передать её. Харон протянул руку, словно собираясь взять, но вдруг спросил:
— Ещё есть?
— Нет.
— Тогда как обратно поплывёшь?
— Ах...! Тогда верните её. Простите.
— Ты всё ещё держишь её в руке.
Его грубые глаза смотрели на неё с досадой из-под копны седых волос, затем отвернулись. Психея проворно забралась в лодку, крепко сжимая монету, как сокровище.
Видя её настороженный вид, словно боялась, что у неё отнимут, Харон усмехнулся и пробормотал:
— ...Кто знает, может, эта девчонка вдруг станет царицей, так что я не буду слишком груб.
— Кто-то до меня уже приходил сюда, как я?
— Тебе зачем знать?
— Верно. Не нужно.
Психея усердно закивала, признавая свою ничтожность. Харон резко обернулся, глядя на неё с сияющим лицом, как на ненормальную, и снова покачал головой.
— Не хотите хлеба?
— Нет.
— Мне сказали, что я должна обязательно поднести это самому благородному и могущественному в подземном мире.
— Это лесть?
— Без вас, Харон, ни одна душа не предстанет перед царём Аида. Значит, до встречи с Аидом и царицей вы самый благородный.
Это был хитрый подход — не льстить, оскорбляя его хозяина, а просто потому, что она ещё не видела того хозяина.
Вопреки врождённому благородству, её болтовня выдавала идеальное поведение слуги. Наконец Харон протянул руку назад и взял хлеб.
Какая разница, еда живых.
— ...Я ещё не видел хорошего конца у тех, кого перевозил через реку.
— Раз уж зашла речь о конце, можно спросить?
— Что?
— Правда, что вы перевозили Геракла? Когда он пришёл сюда, чтобы схватить пса подземного мира?
— …
— Наверное, сначала вы отказались? Ведь живым нельзя пересекать Стикс, это строгий закон подземного мира.
— Зная это, ты всё равно села в лодку? Ты тоже эгоистка. Впрочем, сегодня царя нет в Эребе.
По крайней мере, не придётся бояться похищения, и то хорошо. Психея с печальным видом опустила голову.
— Я слуга, выполняющая приказ Афродиты... Моё дело другое.
— Афродита или что там, всё едино...
Харон с сожалением посмотрел на Психею. Она снова спросила со светлым, беззлобным лицом:
— Говорят, Геракл отобрал у вас весло и избил вас? Наверное, вы не могли сопротивляться.
— ...
— Вас избили, и вы вынуждены были перевезти его, а потом целый год просидели в цепях. Аид поступил жестоко...
— Заткнись.
— ...Вас накажут за то, что перевезли меня?
— Хитрая тварь.
— Наверное, нет, раз вы меня взяли? Неужели вы рискнули бы из-за куска хлеба?
Как будто вкус пропал, Харон молча выбросил недоеденный хлеб в реку.
— ...Проклятые псы сами разберутся. Не факт, что мы ещё встретимся.
— ...А у Цербера правда три головы? Это не три отдельных пса?
— Вон из лодки!
Вскоре лодка Харона причалила к берегу Стикса. Психею вытолкнули на берег, подтолкнув шестом.
Говорили, что старик по натуре слаб, и если раз наступить ему на горло, он навсегда останется под этим гнётом. Когда она спросила, откуда у неё силы наступать на божество смерти, ей ответили нелепой фразой: «Твоя болтовня утомляет, и этого достаточно».
Хотя, когда она услышала это от голоса из башни, она сочла это нелепым, но почему-то наставление «обязательно напомни ему, как Геракл избил его до полусмерти» всё вертелось у неё в голове.
— Так это правда.
С тех пор как она заговорила о Геракле, лицо Харона выглядело так, будто она только что нанесла ему удар.
Неужели это лицо того, кем будут вертеть, как хотят? В ситуации, когда нужно умасливать, а она рассказывает неприятные истории и ждёт помощи, мир богов был до крайности странным. Глядя на усталое, поникшее лицо старика, она почувствовала укол совести, но, по словам голоса из башни, это был просто бессмертный бог, притворяющийся стариком, так что можно не беспокоиться.
Преодолев девять изгибов реки, впереди уже не было преград. Психея направилась прямо к входу во дворец.
Трёхглавому псу Церберу она бросила кусок хлеба, чтобы головы сами передрались. Времени, выигранного таким образом, было мало, так что нужно было спешить.
Психея, собрав все силы, побежала и смешалась с вереницей мёртвых, проходящих через распахнутые ворота.
Души, испившие воды Леты и забывшие свои прошлые жизни, были гораздо послушнее тех, кого она видела у Ахерона. Даже заметив её тень или услышав живое дыхание, они не реагировали, а просто плелись вперёд.
Следуя за ними, Психея наконец вошла во дворец Персефоны. Слуги Персефоны уже ждали её там.
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
— Ты проделала долгий путь. Дорога оказалась слишком суровой для дорогой гостьи.
Царица величественно восседала на троне, предназначенном для царя, и принимала Психею.
Её блестящие каштановые волосы спадали длинными локонами, на голове была корона с крупными оливками подземного мира. Персефона улыбнулась яркой улыбкой, которая, казалось, совершенно не сочеталась с этим мрачным подземным миром.
Похожа ли она на Деметру?
В памяти Психеи образ богини остался лишь смутным голосом, без всякого отзвука, поэтому она могла лишь представлять её через тёплые цвета убранных полей.
Психея, робея, но тайно радуясь, ответила:
— ...Я всего лишь посыльная. Вы называете меня гостьей, и я искренне тронута.
— Здесь редко бывают гости, так что это действительно ценно. Не говоря уже о том, кто тебя послал... Итак, зачем твоя госпожа отправила тебя сюда?
Бледно-золотые глаза Персефоны излучали мягкий, исполненный доброты свет, совсем как у её матери.
Её заботливое отношение, словно готовое принять любую просьбу, успокоило Психею, и она ответила:
— Ничего особенного, просто в последнее время богиня, ухаживая за больным сыном, немного утратила свой цветущий вид.
— О, правда?
— Поэтому богиня просит вас, Персефона, поделиться каплей нетленной красоты подземного мира...
— В этом нет ничего сложного.
По взмаху руки Персефоны шкатулку Афродиты передали слуге, стоявшему рядом.
— Пока я исполняю просьбу твоей госпожи, присядь и отдохни. Ты, должно быть, устала.
Вслед за приглашением царицы появились слуги с причудливой внешностью и принесли прекрасное кресло.
Её уставшие ноги сами потянулись к креслу, но вдруг замерли. Наставления из башни прозвучали в сознании, смущая её.
— Не садись в кресло, которое предложит царица.
Оставив в стороне то, что она была крайне изнурена с тех пор, как блуждала у Ахерона, и отчаянно хотела сесть, как она могла пренебречь добротой, которую та проявила?
— В чём дело?
— Перед троном царя и царицы подземного мира, кто посмеет наслаждаться роскошью сидения?
— Я разрешила, так что ничего страшного.
— Даже так... я боюсь наказания за дерзость.
— Ты учтива. Только вот не знаешь, что отказываться тоже неблагоразумно.
Перед этими колкими словами бледное лицо Психеи залилось краской. Персефона мягко улыбнулась, словно желая простить её.
— Тогда хотя бы наполни желудок. Там полно фруктов, принесённых с земли.
— Ты также ни в коем случае не должна есть пищу, которую она предложит.
Психея молча кивнула. Персефона сама сошла с трона, взяла шкатулку из рук слуги и временно удалилась.
Там, где только что была царица, взгляды слуг стали пустыми, ничем не отличаясь от мёртвых душ снаружи. Психея заметила, что их взгляды не могли быстро следить за ней. Эти люди следили скорее за теплом и присутствием, чем смотрели глазами.
Психея колебалась мгновение. Наконец, словно подчиняясь приглашению царицы, она подошла к столу, уставленному яствами. Делая вид, что берёт и ест, она тайком бросала их в чёрный поток. Чёрные, как вода, руки жадно тянулись и пожирали эти плоды. Увидев это жуткое зрелище, Психея слегка побледнела, затем вернулась на то место, где встречалась с Персефоной, и молча встала рядом с пустым креслом.
Вскоре царица вернулась.
— Вот.
Шкатулку передали через слугу. Тем не менее Персефона сама подошла к Психее, чтобы рассмотреть её взволнованное лицо.
— И вот. Это награда за то, что ты подшутила над тем дерзким перевозчиком.
Психея ужаснулась, увидев, что Персефона снимает кольцо со своего пальца и протягивает ей. Проблема была не только в том, что говорил голос из башни, но и в том, что Персефона лично дарила вещь, которую носила, — это была слишком большая честь, даже пугающая.
Психея поспешно замотала головой и отступила.
— Одна уже благодарность, что вы дарите подарок Афродите, для меня огромная честь. Вы моя благодетельница, я не могу принять такой драгоценный дар...
— Разве ты не порадовала меня впервые за долгое время?
Персефона кончиком пальца приподняла подбородок Психеи. Её глаза вдруг стали острыми, они оценивали тонкий подбородок, безупречный нос и янтарные глаза Психеи, словно оценивая товар.
Психея инстинктивно сжалась. На сияющем лице царицы расцвела глубокая улыбка.
— Я очень люблю живых существ.
— ...
— Красота есть красота, но те, кто ещё дышит, намного лучше. Например, такие, как ты, когда ничтожные смертные обладают такой хрупкой красотой.
— ...Царица Персефона?
— Вокруг меня всё бездыханное и бесформенное, так что иногда я так хочу видеть таких милых девушек, как ты. Тех, кто знает радость, знает милость и страх.
Что-то было не так. Когда Психея инстинктивно отступила ещё на шаг, Персефона тоже шагнула вперёд, сократив расстояние.
— Вместо того чтобы низко прислуживать Афродите, не хочешь ли стать служанкой по правую руку от царицы?
— Я очень благодарна за предложение, но не могу предать богиню...
— Нет ничего проще предательства. Стоит проглотить кусочек плода подземного мира, и даже приказы Афродиты потеряют смысл.
— Я...
— Я предлагала, но ты даже не прикоснулась к ним губами. Хитрая девчонка.
— ...
— Я знаю. Это ты заставила сына Афродиты лежать на больничной койке, верно?
Лицо Психеи стало растерянным. Персефона наклонила голову и переспросила:
— Разве нет?
— На самом деле я совершенно не знаю, болен ли он и в каком состоянии...
— Бедняжка, ты всё ещё глубоко любишь его?
— ...Это последнее поручение, которое богиня дала мне. На этот раз благодаря доброму обещанию богини я наконец смогу снова увидеть Эроса. Почему-то у меня очень хорошее предчувствие.
— Афродита так тебе обещала?
— Обещание было давно, но впервые она твёрдо заявила, что это последний раз. Сначала я думала, что это приказ умереть, но потом в башне я получила неожиданную милость от матери царицы, а теперь и от самой царицы, её дочери... Так что, возможно, я благополучно вернусь на землю.
— ...Моя мать?
— Да. Это была поистине неожиданная милость. Деметра, должно быть, самая милосердная богиня в мире.
Наивное лицо Психеи выражало полное спокойствие, словно одно лишь упоминание Деметры позволяло ей безоговорочно доверять Персефоне.
Персефона тихо улыбнулась.
— Если так, я должна подчиниться воле матери. Я не буду принуждать тебя, так что не волнуйся.
Мягкий, изогнутый взгляд царицы успокоил тревоги, бившиеся в груди Психеи. Психея, сдерживала надежду, но всё же сияла от облегчения, и Персефона мягко прошептала:
— Поскольку ты не можешь принять мой дар, я скажу тебе кое-что в качестве платы за твою историю с Хароном.
— Да?
— Ты любишь своего вечно прекрасного мужа, верно? И твой муж любит твоё сияющую красоту.
Её сияющее лицо вдруг слегка омрачилось.
— ...Я не уверена. Я совершила большую ошибку... Но я просто хочу увидеть его ещё раз.
— Я понимаю. Желание увидеть хоть раз. Чувство, словно это утолит пересохшее горло... Но как только жажда утолена, тут же возникает другая жадность.
— ...
— Я уверена, что твой муж всё ещё глупо любит тебя.
По крайней мере, настолько, чтобы осмелиться выдать себя за мою мать. Персефона проглотила половину фразы и позволила ей уплыть.
Затем Персефона отвела взгляд от ликования Психеи к шкатулке в её руках и сменила тему:
— То, что внутри, — это бесконечная и вечная красота. Сколько бы ни брать, всегда останется, она пропитывает и богов, и людей в равной мере.
— ...Людей тоже?
— Красота подземного мира останавливается в самый прекрасный момент оставшейся жизни.
— ...
— И остаётся такой, никогда не гниёт и не увядает.
В этих словах, казалось, таился холодный намёк. Пока Психея замешкалась, обдумывая их смысл, Персефона заботливо провела кончиком пальца по её лицу и прошептала:
— Поэтому ты тоже можешь использовать немного для себя. Ведь для Афродиты останется ещё бесконечно много.
— Но это же принадлежит Афродите.
— Я же разрешила? Бедное дитя... Возможно, раньше ты была ещё красивее, в то время, когда весь мир поклонялся тебе.
— ...
— Но, скитаясь по свету, ты истощилась от тревог. Всего за каких-то сто дней. Ты так жаждешь встречи с Эросом, но если ты предстанешь перед ним в таком виде, боюсь, это будет позорно.
— Твой муж — существо вечной красоты, а ты лишь хрупкое создание, которое может увянуть за сотню дней.
Кончик пальца, гладивший её щёку, коснулся её губ.
— Что же будет дальше? Ты когда-нибудь думала об этом?
— ...
— Как ты вынесешь эту боль?
Она никогда раньше не испытывала этого. Под крылом Эроса она всегда была милой женой, самой красивой девушкой в мире, и каждый день казался бесконечным, будто она навсегда останется молодой любовницей.
Вдруг Психея увидела своё отражение, словно разбитое, в далёком зеркале. Её исцелили в башне, но лицо всё ещё не имело жизни, худое тело и измученный вид походили на красивый, но увядающий цветок.
— Это ужасная мысль, которую я не хочу даже представлять. Если бы я была на твоём месте, я бы ни за что не вынесла. Вместо того чтобы позволить любимому мужчине увидеть своё увядание, я бы лучше украла эту вещь и погрузилась в вечный прекрасный сон.
— Пока жив, ты стареешь и становишься уродливее. Твоя бессмертная любовь разочаруется в тебе. Прекрасное лицо твоего мужа однажды станет насмешкой над тобой. Так что подумай хорошенько.
— ...
— Потерять его в одно мгновение из-за своей ошибки — это одно, но постепенно становиться уродливее и терять его любовь — возможно, ещё мучительнее.
Если красота подземного мира останавливает тело навсегда, то для человека это дар — никогда не гниющая смерть. Психея смутно поняла, что Персефона с чрезвычайной «добротой» шепчет: «Смерть для тебя — самое полное счастье».
Неужели для этих богов смерть настолько ничтожна? Даже для неё, чьи чувства уже притупились, смерть теперь казалась лучше многого.
Это потому, что её увлекали боги, снова и снова.
А как же он?
— Всё живое после смерти гниёт и разлагается, но красота подземного мира — это не смерть.
— Она просто погружает тебя в сон без гниения.
Станет ли когда-нибудь для него её смерть чем-то незначительным?
Даже если она так доказывала свою любовь, даже если она старалась, чтобы её не забыли, и даже если он всё ещё любил её...
Станет ли она однажды пустым существом?
По сравнению с хрупкой и острой тяжестью красоты и уродства, лёгкость её собственной жизни вонзалась в неё, как шипы на кончиках пальцев.
Всё вдруг стало иллюзорным. Она почувствовала невыносимое отвращение к богам.
— ...Я просто хотела предупредить тебя, потому что нашла тебя ещё немного милой.
Персефона улыбнулась и отступила. Царица сделала знак слугам, и Психею тотчас вывели из дворца.
Так же, как при входе, она бросила еду Церберу, охранявшему дворец, и благополучно вышла, затем направилась к чёрному Стиксу и заплатила Харону за переправу.
Лодка плыла против течения, сквозь туманную дымку, словно во сне.
— ...Харон. Что будет со мной, когда я умру?
— Вон те проклятые души, что усеяли берег. Открой глаза и посмотри, не притворяйся слепой.
— Если есть плата, я стану спокойным рабом у Аида, а если нет — буду жалко скитаться, как они?
— Раб с хозяином или без — раб всегда раб.
— Будет ли Эрос всё ещё любить меня?
— ...Я только что ответил на пару вопросов, а ты что за чушь несешь?
Харон цокнул. Психея уставилась на шкатулку у своих ног, печально моргая.
— Если бы он знал, как я старалась ради него всё это время, его бы это тронуло?
— Все боги, что резвятся на небесах, одинаковы, каждый думает только о себе. Твой красавчик муж, наверное, не исключение.
— Вы хотите сказать... он не узнает?
— Откуда мне знать. С самого начала вы — разные существа. Если кто и узнает, так только ты.
— Моё происхождение ещё более отличается от Эроса и Харона.
— Хоть ты и смертная, но вы делили ложе, неужели ты не знаешь?
— ...Теперь я ничего о нём не знаю. Совсем ничего.
Если хотеть надеяться — возможности бесчисленны, а если хотеть отчаяться — причин столько же.
Утверждение Афродиты, что Эрос защищает её, было лишь субъективным домыслом, которому нельзя верить, а совет Персефоны, что он будет любить её, был похож на яд, обёрнутый в нежность.
Теперь она не могла верить никому. Она поняла. С самого начала ей нужно было только его слово. Даже если весь мир отрицал бы, стоит его голосу прошептать ей на ухо что-то, и она поверит в его существование всем сердцем.
— ...Он не появился ни разу. Прошло уже сто дней.
— Это лишь мгновение. Твоё терпение никуда не годится.
— Для меня это было долго, Харон.
— ...
— В этом и была проблема с самого начала.
Она смотрела на своё туманное отражение в чёрной воде. Как и сказала Персефона, хрупкое существо может увянуть всего за сотню дней.
Даже если бы она прожила с ним всю жизнь, это было бы лишь мгновение, и она потратила его впустую, лишь бы не быть забытой. На воде образ старухи с печальными глазами накладывался на её лицо.
Для него она состарится и увянет в мгновение ока.
Бывало, даже один день ожидания казался бесконечным, но для него это был лишь миг. Даже когда она скиталась сотни дней в его поисках, для него это было не более чем сном.
Что бы она ни делала, для богов это ничего не значило. Поскольку как ни живи — всё временно, они и советовали такой красивой девушке, как она, лучше умереть, пока она ещё в расцвете сил.
Эрос навсегда останется прекрасным. Она не хотела показывать ему своё уродство, но она не могла представить себя состарившейся и увядшей рядом с ним.
Потому что она совершенно не могла вообразить, как они будут жить вместе до седых волос, поэтому даже страдать из-за этого было преждевременно.
Она помнила лишь самое счастливое время. Когда она просто покорно ждала, пока он будет жаждать её каждый день, будучи ничтожной девушкой, которая, хоть и называлась женой, по сути была не более чем милым домашним животным... Крайне несправедливые отношения, где у неё не было права искать его первой.
И она скиталась по свету сто дней только для того, чтобы вернуться в тот трагический миг.
В конце концов, она по-настоящему захотела умереть.
— ...Харон. У меня ещё осталась плата?
— Я уже взял, так что всё.
— Но я всё ещё сижу в лодке.
Харон обернулся и посмотрел на неё странным взглядом.
Всё стало невыносимо отвратительным и мерзким. Но раз она уже полюбила его, пути назад не было.
Если после всех испытаний Афродита смилостивится и позволит ей вернуться, а она получит лишь это жалкое счастье...
— ...Ты...
Тогда она не хочет больше ждать его. Впервые она решила испытать его самого.
Шкатулка открылась, и тёмный сон подземного мира поглотил Психею.
