Дни его тоже были полны одиночества. Эрос скитался по свету, избегая подозрений матери, но когда терпение иссякало, он возвращался в своё убежище.
Это был пруд в тайном саду, о котором не знали ни мать, ни братья. Вглядываясь в рябящую воду, он видел не своё отражение, а ущелье, где скрывалось его убежище. Там Психея с безмолвными слугами пересекала поле, залитое весенними цветами, направляясь к реке.
— Мне просто всегда любопытно, какими глазами ты на меня смотришь, какое у тебя выражение. Как ты улыбаешься и как выглядишь во сне...
Губы Эроса искривились. Это был ясный голос, интересовавшийся его обыденными мгновениями, а не бессмертием.
— Какой бы уродливой ни была твоя внешность, я уверена, что, увидев тебя, я буду любить тебя ещё сильнее. Я уверена.
Голос её был полон уверенности. Острый взгляд, янтарные зрачки, хоть и не видевшие ничего, были устремлены к нему, будто он был единственным существом в этом тёмном мире.
Этими глазами...
Любовь. Она сказала о любви.
Он смотрел на её «любовь» как на самое чуждое существо в мире. Всё, что умеет любить, находилось в его власти, но он ничего не понимал в её любви.
Психея, казалось, была вне его власти. Губы, произносившие слова любви, вызывали в нём тревогу. Чувство, будто сердце рушится у ног в тот миг, когда он слышит эти слова, и пьянящая полнота, сжигающая разум, — всё это поражало его.
Он был счастлив.
Счастлив настолько, что чувствовал себя глупцом. Прямо как неуклюжий юноша или смертный с короткой жизнью, он проводил целые дни, думая только о её голосе.
Это глупое счастье тревожило его.
— Если у тебя облик, который нельзя показывать, или если свет может тебе навредить, я лучше бы хотела, чтобы день тоже был тёмным, как ночь. У меня были такие дерзкие мысли — чтобы солнце Феба не всходило, чтобы весь день был во тьме...
Она сказала так, хотя сама шагнула в логово чудовища из-за пророчества Феба, хотя всегда искренне верила в слова и свет этого бога.
Только ради него.
Ради того, кто для неё не был ни богом, ни чудовищем, ни человеком, она была готова отрицать власть самого Феба Аполлона.
— Тогда ты всегда был бы рядом со мной.
Одиночество, скрытое в одной этой фразе, пересохло у него во рту, обжигая, словно песок. Он совсем не знал. Потому что он всегда был одинок в своей любви к ней, потому что он был слишком занят, пережёвывая собственное одиночество целыми днями.
Он не знал, что Психея так одинока. Он не знал, что она полюбит его, и, возможно, она была такой же, как он. Что от любви одиночество становится только сильнее. Он ничего не знал.
Эрос смаковал своё эгоистичное счастье. Он находил утешение в том, что и она страдает из-за него. То, что она мучается от любви, утоляло голод его сердца.
Она любила его.
Наслаждение, тревога. Невидимое чувство удовлетворения.
Подобно тому, как он стал мужчиной ещё до того, как его пронзила стрела, она полюбила его ещё до того, как открыла глаза. Она всё ещё держала закрытыми глаза, которые он велел ей закрыть, и лелеяла шрам от его стрелы.
И затем, от всего сердца, она сказала, что любит его.
Эта любовь не была посеяна силой Эроса.
Она была настоящей. Это была первая настоящая вещь, которую он получил, не раскрывая о себе ничего.
Эрос с беспокойством смотрел на Психею сквозь воду. «Настоящие» вещи всегда чудесны, но однажды они исчезают.
Сколько он сможет удовлетворяться этим ненадёжным обладанием, словно сжимая в руке песок?
Будет ли её любовь такой же полной, как его любовь к ней?
Её силуэт дрогнул, когда он коснулся воды, поддавшись желанию погладить её. Появилось её лицо, тихо плачущее. Впервые он не почувствовал радости, глядя на это заплаканное лицо. Печальные глаза заполонили его разум.
Знает ли она? В тот миг, когда я впервые увидел эти глаза, моя жизнь изменилась.
Поэтому он хотел видеть только её счастливое лицо. Хотел видеть её улыбку. Лицо, которое он видел в последний раз, было жестокой пыткой.
Эрос лежал у края пруда, дожидаясь, пока успокоится рябь и лицо Психеи проявится отчётливо.
Отчаянное терпение было единственным, что удерживало его от того, чтобы немедленно лететь в убежище.
Наконец лицо Психеи прояснилось.
Она не улыбалась.
Хотя тёплый ветер дул, хотя цветы касались её ног, она не улыбалась, а просто смотрела вдаль, в небо. Единственное, что можно было увидеть, — это одиночество, которого он прежде не замечал.
Эрос долго стоял, глядя на её силуэт на воде, затем протянул руку и всколыхнул поверхность пруда. Он заставил несколько деревьев вырасти на чёрной, бесплодной земле и поднялся.
Это было потому, что издалека послышались звуки Антероса.
— Странно. Почему ты в таком месте?
— Я слышал, ты тратил время впустую бесчисленное количество раз. Не знаю, кто прославляет твою силу как справедливость или месть в любви... Это пустая трата времени и есть твоя суть.
Антерос нахмурил красивые глаза, отводя ветки, мешавшие обзору.
— Не срывай зло на мне.
— Мать ищет тебя.
— Если есть посыльный, зачем тебе приходить самому? Просто передай слова.
— Значит, ты действительно что-то скрываешь от неё?
Маленький бог подлетел к Эросу в облике, точь-в-точь похожем на Эроса в детстве. Так же, как младший брат делал с ветками, Эрос взмахнул рукой, отгоняя его надоедливую голову, но на этот раз она была очень настойчивой. В конце концов, его голова оказалась схвачена в воздухе, и маленькое тело жалко повисло, но Антерос, не обращая внимания, продолжил:
— Это связано с этим обликом, да? Так ведь?
— Это тебя не касается. Разве я не говорил?
— Если нет, то нет причины так прятаться. Ты ищешь способы не попадаться матери на глаза, но при этом оставляешь следы в дальних землях. Явно прячешься, не показывая и волоска, но притворяешься, что не прячешься. Ты правда думаешь, что она не знает?...
— Она совершенно не знает. Ты сам это знаешь.
Эрос разоблачил преувеличения, которые младший брат тайком добавил, и отпустил его, словно бросив в воздух.
— Даже в сеянии раздора у тебя нет таланта.
Антерос взмахнул крыльями бабочки, с трудом восстановил равновесие и рассеянно переспросил:
— ...Откуда ты знаешь?
— Ты всё ещё думаешь, что я должен видеть глазами, чтобы знать, поэтому и говоришь такую очевидную ложь.
Эрос не стал больше ничего говорить и направился из леса, но Антерос поспешно догнал его.
— Неужели...
— Я не буду провожать, так что убирайся. Пока я не вышвырнул тебя отсюда.
— Неужели это из-за тебя?
— Что, этот принц из Дардании?
Антерос, с трудом догнавший его, не упустил момента, когда уголки губ Эроса дрогнули в усмешке. Маленькие крылья с негодованием взметнулись перед лицом Эроса.
— Анхис!
— Значит, вот как зовут того принца.
Приписать матери низкого любовника, чьего имени даже не помнишь, — эта беспечность была не просто неуважением, а настоящим бунтом против неё. Глаза Антероса сузились.
— ...С самого начала это не было волей Зевса. Ты просто использовал имя Зевса. Всё это сделал ты.
Это был довольно хитрый ход, когда Эрос ловко донёс историю о Дафне до Зевса — бога, который, имея бесчисленных сыновей от неба до земли, всегда души не чаял в Фебе Аполлоне. Истории о том, как его сияющий, как солнце, сын страдает от холодности и ненависти какой-то ничтожной нимфы, унижаясь до того, чтобы на коленях вымаливать любовь, как пёс у её ног.
Именно Эрос натянул лук, целясь в них, но поскольку его подстрекала мать, он сказал, что всё это было волей богини. Он даже спросил Зевса, знает ли тот, как жестокие прихоти его матери ввергли в беду многих других богов, и разве не знает он, что Эос, лишь за то, что Арес полюбил её на миг, была наказана вечной любовью к недолговечным смертным...
Эрос вспомнил, как Зевс усмехнулся, словно нашёл забавную игрушку, слушая его шёпот, который он преподносил как совет и выражение собственного замешательства.
Для верховного бога, который иногда считал похищение женщин важнее управления Олимпом, справедливость ничего не значила. Даже если то, что его любимейший сын на мгновение стал посмешищем для богов, разозлило его, это не шло ни в какое сравнение с радостью видеть, как гордая Афродита бегает за каким-то смертным.
Так что всё, что сделал Эрос, — просто разжег интерес Зевса.
— Ты слишком далеко заходишь. Кто посмеет использовать имя верховного бога?
— Ты сам его использовал! Что ты натворил?
— Моя сила ничтожна, я лишь подчиняюсь приказам любого, кто мной командует.
Он использовал имя Зевса, чтобы натянуть лук против собственной матери, но результат был бы тем же. Как он шепнул Зевсу, что всё было волей богини, так и теперь всё это временно было волей самого Зевса.
Благодаря этому он получил полную свободу на некоторое время.
Афродита всегда была слаба перед красивыми юношами и щедро дарила свою любовь мимолётной красоте смертного юноши. Даже без стрел Эроса или приказа Зевса, в тот миг, когда Афродита увидела сына царя Дардании, это должно было случиться само собой.
Так что это можно считать прекрасным подарком для неё.
По крайней мере, пока тот принц не состарится, не увянет и не потеряет свою красоту, ни неблагодарный сын, ни несчастная жизнь той принцессы не вызовут ни малейшего интереса у богини, погружённой в счастье.
Эрос снова прошёл мимо Антероса. Антерос поспешил преградить путь. На прекрасном лице юноши явственно читалось раздражение.
— Ты всё ещё привязан к объятиям матери? Что ты так переживаешь? Её поведение и без того распутно, добавишь ещё одного красавца в спальню — ничего не изменится.
— Одного? Не одного. Она сходит с ума. Неужели твои гордые глаза, «видящие всё без взгляда», ничего не замечают?
— Замечаю. Вижу, как она, взглянув на красивого пастуха на горе Ида, попала в любовную сеть, а потом, взяв его за руку, сочинила довольно милую историю о том, будто она дочь фригийского царя Отрея, похищенная Гермесом и принесённая на гору Ида с жалкой судьбой...
— Я не хочу слушать. Прекрати.
Антерос заткнул уши, словно от одного этого было тошно. Эрос пожал плечами.
— ...Мать ищет тебя именно из-за этого ничтожного Анхиса.
Их мать сейчас, должно быть, наслаждается днями неизъяснимого счастья в хижине на горе Ида, где даже её собственная сила меркнет. Так что она, наверное, просто занята мыслями о том, как стать ещё счастливее.
Она любуется этим сыном царя, который пасёт овец на горе Ида, словно обнаружила великого героя, прославившегося на весь мир. И затем она сосредоточит все свои силы на том, чтобы приукрасить другие сладкие лживые слова.
Эрос отодвинул пучки увядшей сорной травы и сорвал спрятанный под ними пурпурный цветок. Это был одинокий цветок, живой и излучающий странный свет.
— Поэтому я и говорю: достаточно посылать такого, как ты, бегать с поручениями. Возьми это и отдай ей. Я не хочу тратить время на пустяки, она и так поймёт.
— Брат!
— Твоё положение подходит для этого. К тому же наша мать и так ненормальна. Именно поэтому она беспрестанно влюбляется, Антерос.
— Это неуважение. Ты правда думаешь, что сын царя Дардании ничем не отличается от Ареса?
— Твой отец — распутник, живущий вечность. Если уж так жить, лучше жить коротко.
Он ответил равнодушно. Антерос яростно покачал головой, словно презирая всё это, и вдруг спросил, словно вспомнил:
— А что насчёт той принцессы?
— Разве мать не велела тебе следить за ней? Твой наивный вид, когда ты спрашиваешь меня, выглядит похвально и преданно.
— Я знаю, что она исчезла после свадьбы с чудовищем. Но её нигде не могут найти...
Крылья маленького бога, хлопавшие в воздухе, внезапно замерли. Антерос нахмурился, вскинул голову, уставился в пустоту, а затем посмотрел на старшего брата, как на что-то крайне странное.
— ... Её нигде нет, что ты сделал?
— Что сделал?
— С той принцессой.
— Я скормил её чудовищу.
Эрос небрежно ответил. Словно инстинкт подсказал ему что-то, Антерос уставился на лицо Эроса с подозрением. Но Эрос всё так же равнодушно улыбался.
— Если муж — он взял бы её в жёны, если чудовище, получившее добычу, — наверное, съел. Моя часть — просто передать её чудовищу, что было дальше — меня не касается.
— А что ты сделал с чудовищем матери?
— Оно пошло против пророчества, так что я убил его.
— ...
— Потому что оно было бесполезно.
— Что значит...
Антерос пробормотал, словно не веря. Чудовище, которое увёл Эрос, было тем самым созданием, которое Афродита особенно любила среди тех отвратительных тварей, что она ненавидела.
— Хотел бы ты принести его целым.
— Если бы оно не нарушило пророчество, оно бы не умерло так легко от моей руки.
— ...Только чтобы соответствовать этому дурацкому пророчеству, что её муж — тот, кому не могут противостоять ни боги, ни люди?
— Вряд ли есть слова Феба, которые порадовали бы её больше, чем это дурацкое пророчество.
Это была правда. Услышав то пророчество, Афродита послала поцелуй в сторону Дельф. И только услышав это, она уверилась в несчастной судьбе принцессы и внезапно отсекла всякий интерес, как по шутке. Оставив в стороне личные симпатии или антипатии к Фебу, боги всегда были склонны абсолютно доверять пророчествам Дельф, берущим начало от богини Геи.
— И как только она встретила того красивого пастуха, она всё забыла.
Странное поведение первенца было похожим. Потому что каждый раз, когда она впервые влюблялась, мать переставала видеть что-либо ещё.
Она лучше всего понимала это именно в своём первенце. Антерос медленно прищурился.
— ...Даже не сейчас, но рано или поздно она захочет узнать.
— Вероятно. Когда тот принц состарится и умрёт.
Говоря о событиях через несколько десятков лет, как будто через несколько дней, Эрос сорвал ещё один спрятанный цветок и бросил Антеросу. Это был ядовитый сорняк, обычно используемый для приготовления божественных снадобий, непонятно, любовь это или проклятие. Антерос нехотя поймал его, нахмурив брови.
— Конечно, я не знаю, хватит ли у неё терпения ждать, пока он умрёт от старости. Но он всё ещё молод, наверное, останется красивым ещё лет десять. Не так ли?
— ...Странно. Действительно странно. Как ни посмотри.
— Нет ничего более утомительного, чем слушать о твоих ощущениях. Иди.
— Если она быстро наскучит тому принцу, что ты собираешься предъявить? Если та девушка не была съедена чудовищем, то хотя бы должна быть беременна его ребёнком.
Глаза, которые смотрели с убийственным намерением, словно готовые задушить Антероса, внезапно вспыхнули странным светом.
Ребёнок Психеи.
Он вспомнил её лицо, одиноко колышущееся под водой. И мираж милого ребёнка, обнимающего её за ноги и сияющего улыбкой.
Если бы я дал ей ребёнка...
Исчезло бы это одинокое выражение? Если бы был символ их двоих, чтобы она чувствовала его рядом, даже когда его нет.
Это было внезапное озарение, похожее на мимолётный порыв.
Даже когда тот смертный, чьё очарование ослепляет Афродиту, потеряет свою ценность и исчезнет, она будет в безопасности. Пока у Психеи будет его ребёнок. Тот ребёнок защитит жизнь своей матери...
➽─── •◦ ꕥ ◦• ───❥
Белые крылья, как у хищной птицы, рассекли ночное небо и опустились у окна спальни.
Звук приземления на подоконник нарушил тишину, но хозяйка постели даже не шевельнулась.
Даже когда шаги приблизились, она продолжала игнорировать его.
Он наклонился с выражением, которое было и улыбкой, и нет.
— Психея.
Он позвал, но ответа не было. Он посмотрел на её плечи, вздымающиеся от слабого дыхания, и щёлкнул языком про себя.
— Психея, взгляни на меня.
— ...
Психея, до этого неподвижная, ещё сильнее сжалась. Он сложил крылья и забрался на постель.
— ...Я не хочу смотреть.
— Похоже на то.
Эрос поцеловал её в плечо и мягко ответил. Её тело сжалось ещё сильнее, словно она боялась, что случайно повернётся и увидит его, — как жалко. Если бы она знала, она бы разозлилась, но ему она казалась очень милой.
— Кажется, ты похудела.
— ...Ни капли.
Унылый голос поправил его. Но в глазах Эроса она выглядела сильно похудевшей, и он поцеловал её в щёку, пробормотав:
— Слуги ленивы. Я ясно велел откармливать тебя... Или ужин был недостаточно сытным?
— ...Я не коза и не овца, чтобы ты самовольно приказывал меня откармливать.
— Это чтобы съесть тебя.
Он прошептал с дразнящим видом, но Психея оставалась безучастной.
— Когда нужно будет потолстеть, я сама позабочусь, так что не вмешивайся, господин Афесис.
— Тогда прошу простить твоего мужа за его бестактность.
— ...И не валяй дурака. Я не хочу вставать.
— Ты многое запрещаешь. Но ты ведь знаешь: ты самая красивая, когда лежишь.
Словно желая доказать, что совсем не хочет выглядеть красивой, Психея обиженно села. И как только она села, Эрос быстро притянул её в свои объятия.
Её тело немного посопротивлялось, но вскоре сдалось, обмякнув в его руках.
— Сегодня я не хочу, чтобы меня обнимали.
— Я не буду тебя обнимать.
— Тогда зачем ты пришёл?
Неужели её муж хотел от неё чего-то ещё, кроме этого? С этим выражением лица Психея слабо прислонилась головой к его груди.
Это было не для опоры, а чтобы спрятаться. Эрос снова поднял её лицо.
Словно веря, что она может видеть его глаза в темноте, он сказал:
— Я подтвердил, что люблю всё, что принадлежит тебе.
— ...
— И я говорил, что именно потому, что это не ограничивается этим, я страдаю.
— Только слова.
— Весь день я думаю только о тебе. Если бы я мог вскрыть себе голову и показать тебе, я бы сделал это.
От одной этой фразы наивное лицо Психеи растаяло, как весенний снег. Она была так мила. Мила настолько, что каждый миг был полон незабываемых воспоминаний.
Эрос осыпал лёгкими поцелуями уголки её губ. Хотя она слегка отвернулась, всё ещё обижаясь, её голос смягчился, когда она ответила:
— ...Я хочу видеть твоё лицо, а не что-то жуткое вроде вскрытой головы.
— Верно. Ты сказала, что любишь меня.
Он подтвердил это другой фразой как шаг вперёд, и в этом не было ни капли насмешки. Психея, которая легко краснела, поспешно прикрыла пылающее лицо руками.
— ...Я не говорила этого. Просто...
— Что, как бы уродлив я ни был, ты будешь любить меня только сильнее.
— Хотя разница невелика... но всё же...
— Ты хочешь сказать, это несправедливо?
— Как я могу считать с тобой на равных?
Значит, она тихо жаловалась на несправедливость. После этого намёка она слегка повела глазами и вдруг заговорила:
— ...Потому что однажды, как я полюбила тебя, так и ты полюбишь меня. Так что ничего страшного. Я не хочу давить на тебя. Просто вчера я почувствовала, что ты отвергаешь меня...
— ...
— Это было не так легко, а ты, казалось, относился к этому легко... Я знаю, что это не так.
Она осторожно прижала ладони к щекам Эроса, притягивая его к себе.
— Потому что ты сказал, что в последнее время твоя голова занята только этой женой.
Бесчисленные слова рвались с языка. Он хотел сказать их сразу, но всё было ещё слишком рано.
Сможет ли она любить меня так, как я люблю её?
Возможно ли это на самом деле?
Её ясные зрачки, казалось, отражали всё его искреннее сердце.
В конце концов, он выбрал молчание. С лицом, вновь обретшим спокойствие, Психея поцеловала его в губы. Эрос быстро скрыл поднимающуюся горечь, перехватил её, когда она попыталась отстраниться, и уложил на постель.
Их взгляды встретились. Снова те глаза, которые смотрели прямо на него в одинокой ночи.
— ...Ты говорил, что не будешь меня обнимать.
— Это была неуклюжая ложь.
— Ты коварный.
— Ты всё ещё не хочешь видеть меня? Или мне уйти?
— Не уходи.
Психея обхватила его талию. Их дыхание начало сливаться в быстром ритме. Он задрал подол хитона и нежно засосал её мочку.
Среди тихих стонов она спросила:
— Если я...?
— Да.
— Смогу ли я зачать твоего ребёнка?
Её рука нежно гладила его спину, совершенно не подозревая, что на мгновение она окаменела.
Он вглядывался в её глаза, ища истинное намерение, но, в отличие от губ, издающих соблазнительные стоны, её вопрос был сухо спокоен. Словно она просто подумала об этом как о неизбежном итоге их близости.
— Если она быстро наскучит тому принцу, что ты собираешься предъявить? Если та девушка не была съедена чудовищем, то хотя бы должна быть беременна его ребёнком.
Голос Антероса, который он меньше всего хотел вспоминать, мелькнул у его уха.
Не был ли он сам тем чудовищем? Феб вполне способен вызвать такое недоразумение. Эрос натянул искажённые уголки губ, заставляя себя улыбнуться.
— ...Если ты родишь чудовище?
— Лишь бы оно не съело свою мать.
То, как она спросила, словно прочитала его прошлые чувства, было странно, но она, казалось, имела в виду что-то ещё.
Эрос молча смотрел на неё. Психея слегка нахмурилась, словно беспокоясь.
— Потому что если этот ребёнок будет похож на тебя, я смогу видеть тебя через него...
— ...
— Это просто мимолётное желание. Не обращай внимания.
Хотя их желания не сильно отличались, сейчас было ещё слишком рано. Нежеланное возвращение матери, детские козни Антероса или шаткое положение Психеи — всему требовалось больше времени.
Ребёнок не оставит ей пути назад. Потому что она родит бога.
— ...Если ты искренне любишь меня.
Эрос прошептал, гладя её бедро под хитоном. И это вызвало тревогу в её сердце.
Перед условием, более тяжёлым, чем отказ, глаза Психеи прищурились с подозрением к самой себе. Тот «день» должен наступить, когда она не будет сомневаться ни мгновения, отвечая на тот же вопрос, несмотря на странную силу мужа. Только тогда она сможет полностью полюбить ребёнка.
— Когда наступит тот день, я дам тебе всё, что ты захочешь.
Если она скажет вскрыть живот, чтобы показать любовь, — я сделаю это. Если она захочет ребёнка, — в любое время. Если она захочет быть вместе целый день, — я не оставлю её ни на миг, и если она захочет гулять под солнцем Феба, — я последую за ней.
Все её желания тогда станут лишь простыми повседневными делами.
Эрос вспомнил о её ребёнке, о котором раньше думал только как о способе остановить мать.
Полдня назад ребёнок в его воображении был лишь туманным силуэтом, маячившим возле Психеи, даже без чёткой формы.
Это был не тот совершенный ребёнок, похожий на Психею сейчас.
— Потому что твой ребёнок тоже будет милым, как и ты.
Если это будет ребёнок, похожий на неё, он тоже всегда будет видеть в нём образ Психеи.
Эрос ускорил сроки, которые до сих пор лишь прикидывал, — тот день, когда матери наскучит её мимолётный роман.
Нужно действовать быстрее.
Он хотел быть целым. Чтобы выбраться из этой уединённой долины, чтобы для неё не осталось мест, куда нельзя было бы дотянуться его крыльями.
Чтобы она любила его так, как он любит её, чтобы он мог без колебаний взять её за руку и увлечь в ту трясину, где он живёт...
Поэтому он жаждал безупречного, незапятнанного сердца.
