— Я в упор не понимаю вас, отец!
Скорчив донельзя оскорблённую мину, Херд в сердцах швырнул на землю мешок с овечьей шерстью, который нёс на плече. Глядя на своего каштановолосого сына — которому хоть и стукнуло всего семнадцать, сложен он был покрепче иных взрослых парней, — Гиллиам раскатисто рассмеялся.
— И чем ты опять недоволен, чего разбушевался?
— Будто сами не знаете! И ради чего, спрашивается, мы гнали отару до самого моря, надрываясь в пути? Чтобы купить этого тощего упыря?
Херд свирепо уставился на стоявшего поодаль щуплого мальчишку, чья грудь была туго перебинтована. Это был двенадцатилетний подросток с чёрными волосами до поясницы и тёмно-серыми глазами.
Хоть его тело ещё и не утратило детских черт, ни у кого бы язык не повернулся назвать его ребёнком.
Малолетний дьявол — так прозвали этого раба-гладиатора, наделавшего шуму в нейтральном городе Центум. Его миловидное, почти девичье лицо резко контрастировало с телом, сплошь исполосованным шрамами от клинков, какие встретишь разве что у бывалого воина.
Однако куда больше шрамов пугал его взгляд. Хотя на дворе стоял ясный день, казалось, будто вокруг пацана сгустились сумерки. Широко открытыми, но ничего не выражающими глазами, в которых таился лишь непроглядный мрак, он безучастно смотрел в пустоту.
Вокруг громыхали гружёные повозки, суетились и перекрикивались люди из торгового каравана, но мальчишка даже не моргал. От этого жуткого оцепенения по спине Херда пробежал холодок, и он зябко передёрнул плечами.
— Бр-р... Жуть какая.
— А ну цыц, паршивец.
Гиллиам отвесил сыну увесистый подзатыльник. Ему уже перевалило за шестьдесят — солидный возраст, и рядом с поздним ребёнком он казался совсем стариком. Но у Гиллиама, всю жизнь пасшего овец на ветру и холоде, рука оставалась тяжёлой, так что подзатыльник ощущался как удар железной булавы. Херд схватился за ушибленную макушку и возмущённо завопил:
— За что?!
Херд не мог скрыть искренней обиды. Они притащились в этот приморский город, больше десяти дней гнали отару, мучились от жуткой морской болезни на корабле, терпели лишения — и всё ради того, чтобы набить кошели золотом и серебром. Парню хотелось сколотить начальный капитал, чтобы не отставать от старших братьев, с которыми у него была огромная разница в возрасте.
И вот теперь эта мечта рассыпалась в прах из-за какого-то малолетнего дьявола.
Надо было идти вместе с отцом, когда тот отправился на гладиаторскую арену забирать долг. Пойди он следом, отец ни за что не спустил бы целое состояние на этого израненного, едва живого сопляка.
— И какой прок от охранника со сломанными рёбрами? Да его самого защищать придётся!
— У нас в караване и так два десятка наёмников. От того, что один сопляк пока не может махать мечом, нам ни холодно ни жарко.
— А-а-а! Да чтоб меня! Так и знал.
Херд тяжело, возмущённо засопел.
— Вы же всю жизнь были расчётливым торговцем, не знавшим ни слёз, ни жалости! С чего вдруг такая щедрость? Вы что, из ума выжили на старости лет?
— Смирись. Значит, судьба нас свела.
— Судьба? С этим головорезом?! Да будь он хоть девкой, я бы вас, может, ещё понял!
Гиллиам лишь широко ухмыльнулся, глядя на младшего сына, в котором видел точную копию себя в молодости.
Честно говоря, старик и сам не до конца понимал причину своего поступка.
Однако нельзя было отрицать очевидного: в тот миг, когда на пыльной круглой арене здоровенные гладиаторы скопом набросились на щуплого паренька и безжалостно впечатали его в грязь, когда решили добить того, кто выживал в этой мясорубке целых четыре года и кому оставалось пережить всего пару боёв до долгожданной свободы... в сердце Гиллиама что-то ёкнуло. Образ этого мальчишки внезапно слился с воспоминанием о его черноволосом первенце, который погиб, упав с лошади ровно в таком же возрасте.
Но высказать подобные сентиментальные мысли Херду он, конечно же, не мог. Скажи он такое вслух — сын бы точно решил, что отец стоит одной ногой в могиле и окончательно выжил из ума.
— Овцы принесут новый приплод, вырастим. А вот некоторые вещи... упустишь однажды — и уже не вернёшь. Будешь жалеть до конца своих дней, да только толку-то. Так что давай просто закроем тему, Херд.
Скривившись так, что дёрнулась щека, Херд вновь вперил тяжёлый взгляд в черноволосого мальчишку.
— Дело даже не в вашем решении. Мне просто... мерзко. Вы хоть раз заглядывали в его глаза? У людей таких глаз не бывает. Он какой-то... сломанный, что ли. И сдаётся мне, время этого не исправит.
— Тем более нам стоит присматривать за ним подольше, тебе не кажется?
С этими словами Гиллиам мягко, успокаивающе улыбнулся сыну.
***
Однако вопреки словам Гиллиама даже после того, как они пересекли море, покинув Центум, и добрались до Лимерика, ничего не изменилось. Безымянный черноволосый мальчишка не произносил ни слова, ни с кем не общаясь. Он безропотно выполнял всё, что ему приказывали, но и только. Возникала мысль, что он, возможно, немой. Или ему отрезали язык. Вполне вероятно. Говорили, что на невольничьих рынках Центума могло случиться что угодно, какими бы чудовищными ни были эти вещи.
Недовольство Херда росло с каждым днём.
Ему самому было плевать, разговаривает с ним этот сопляк или нет. Но то, что он с таким же высокомерным и ледяным равнодушием относился к отцу, выводило парня из себя. Гиллиам заботился о черноволосом с теплотой, словно о родном сыне. Нормальный человек давно бы оттаял. И вот, когда они наконец высадились в Лимерике, терпение Херда лопнуло.
Собирая хворост на склоне горы, Херд разогнулся и устало постучал кулаком по пояснице. Вокруг суетились люди каравана — разводили костры, натягивали плотные тенты, чтобы обустроить простенький лагерь. Спать под открытым небом приходилось каждую ночь. Гиллиам не делал сыну поблажек, так что трудиться наравне со всеми было в порядке вещей. Но ночёвки в лесу в их планы не входили. Приходилось экономить каждую монету. Если бы всё пошло как задумывалось и они продали бы овец, то возвращались бы домой без таких лишений. Херд мог бы спать в тёплой постели в уютном трактире, уплетая вкусную еду, а не горбатиться сейчас на этом холоде.
Кое-как раздув пламя и подкинув мелких веток, Херд стряхнул с рук пыль. Неподалёку черноволосый мальчишка свежевал кинжалом пойманного зайца. Херд решительным шагом направился к нему и зло пнул землю:
— Ты хоть раз задумывался, сколько денег мы из-за тебя потеряли?
В ответ — тишина.
— Сто золотых монет! Сто! За твою шкуру мы отдали половину отары, которую гнали в Центум. Ты хоть представляешь, чего нам стоило привезти их туда? Овцы до смерти боятся кораблей. Приходилось не смыкать глаз ни на минуту, чтобы они не подохли от страха. Мы все по очереди дежурили по ночам на палубе. И это только капля в море! Сколько сил и времени ушло, чтобы их вырастить. И мы спустили все эти труды в трубу, чтобы купить тебя!
Мальчишка поднял глаза из-под густых ресниц и посмотрел на Херда. От этого леденящего душу взгляда парень инстинктивно едва не отшатнулся, но вовремя взял себя в руки, неловко кашлянул и снова повысил голос:
— Разве ты не должен быть нам хоть каплю благодарен? Мы тебе, считай, хозяева. А ты только зенки свои пялишь и держишься как деревянный. Какая же ты неблагодарная тварь. Рабское отродье.
— И как мне отработать эти сто золотых? — мальчишка заговорил впервые. Его голос ещё не сломался и звучал звонко, по-девчоночьи. — Может, убить кого-нибудь?
Херд от изумления вытаращил глаза, а мальчишка продолжал всё тем же тоном:
— Или, быть может, мне следует согреть постель вам или вашему отцу?
— Ч-что?
— Если желаете, могу обслужить вас прямо сейчас.
— Что?! Ты что несёшь?!
Серые глаза мальчишки, неотрывно смотревшие на Херда, были пустыми и безжизненными, как у покойника. Херд, чьи губы дрожали от шока, наконец сорвался на крик:
— Эй, ты совсем спятил?!
У него в голове не укладывалось, как можно нести такой бред. И это после того, как он думал, что пацан хоть немного тронут их добротой! Бывают же такие мрази. Пока Херд стоял с разинутым ртом, мальчишка произнёс голосом, источавшим могильный холод:
— Не стоит строить из себя оскорблённую невинность. Я прекрасно знаю, что такие, как вы, быстро меняют своё отношение, стоит лишь наступить темноте.
— Да... да... ты... Забыл своё место... ты...
Херд запнулся, а мальчишка невозмутимо добавил:
— Я своё место знаю отлично. Как и ваше, богатенького сынка. Никто лучше меня не понимает, что судьба, дарованная при рождении, — это и есть истинное место каждого.
Херд до побеления костяшек сжал кулаки. Ему до смерти хотелось съездить по этому надменному лицу. И всё же он не сдвинулся с места. И дело было вовсе не в окровавленном кинжале, который мальчишка сжимал вместе с освежёванной тушкой зайца. Ужасающий смысл сказанных слов парализовал его. Мальчишка говорил обо всём этом с пугающим спокойствием. И от этого становилось по-настоящему жутко.
Эти слова не были просто едкой насмешкой. Этот ребёнок говорил о том, через что ему уже пришлось пройти.
— А! Хватит! Хватит! Занимайся своим зайцем!
Херд резко развернулся. К горлу внезапно подкатила тошнота, словно он проглотил какую-то мерзость. Когда отец рассказывал ему о том, как жил этот пацан, Херду не было так скверно. Но стоило услышать пару фраз из его собственных уст — и его чуть не вырвало.
Бросив быстрый взгляд через плечо, он увидел, что мальчишка снова молча свежует тушку. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно только что не было сказано ничего из ряда вон выходящего. Херд в отчаянии помотал головой. Этому пацану ведь только двенадцать... Когда самому Херду было двенадцать, он ещё ластился к родителям.
В груди шевельнулась острая, колючая жалость к мальчишке. Но в то же время Херд почувствовал беспричинную неприязнь к самому себе за эту жалость и с яростью швырнул толстое полено прямо в костёр.
***
Шестнадцать лет назад, когда он ещё носил имя Херд, он впервые встретил Четвёртого.
Первый, смотревший на плац через Транспортное Окно, сплюнул вниз. Причиной тому было лицо Четвёртого, которое он видел на рассвете. Потухшее выражение лица соратника, словно отгородившегося от всего мира, всколыхнуло в Первом воспоминания о прошлом.
Конец весны. Бескрайние поля за открытыми воротами зеленели молодой травой. Мощные лебёдки с грохотом поползли вниз, и ворота Башни начали медленно закрываться. Утренняя влага уже прибила к земле пыль, поднятую на плацу тысячным отрядом серебряных воинов, выступивших на север вместе с Четвёртым для охоты на Кирке.
За спиной Первого раздались шаги. Обернувшись, он посмотрел на того, кто приближался.
— Опоздала. Твой кавалер уже уехал.
От женщины, видимо только что принявшей ванну, исходил тонкий аромат. Она пришла одна. Глядя на Ын У, чьи влажные, не успевшие высохнуть чёрные волосы рассыпались по плечам, Первый добавил:
— Смотрю, ты всё так же обходишься без прислуги.
Когда Ын У, одетая в синее платье, слегка склонила голову в знак приветствия, Первый отмахнулся:
— Оставь эти бессмысленные церемонии.
Взгляд девушки быстро скользнул мимо него, устремившись в Транспортное Окно. Ворота Башни, за которыми скрылся Нихиль, уже были наглухо закрыты. К тому времени, когда старшая служанка Хельга нашла её в купальне, было уже слишком поздно. Нихиль выступил в поход ещё до рассвета. Как обычно — не сказав ей ни слова.
Первый прищурился, изучая лицо девушки.
Примчалась с недосушенными волосами — значит, ей не всё равно. И всё же её лицо оставалось невозмутимым. Разве что она задержала взгляд на воротах, через которые ушёл Четвёртый, чуть дольше обычного, но и только. Убедившись в отсутствии воина, Ын У снова слегка поклонилась Первому и направилась к лестнице.
— Погоди-ка. Нам надо поговорить.
Остановив её словами, Первый улыбнулся и без всякого перехода осыпал Ын У похвалами:
— Я так и не успел сказать спасибо. Сара регулярно приносила мне твою стряпню. Было очень вкусно. Собираешься и дальше радовать нас такими блюдами, госпожа Ын У?
Вопрос оказался неожиданным. Ын У на мгновение задумалась, прежде чем ответить:
— Я планирую готовить вместе с другими девушками.
— Значит ли это, что ты не против угощать и других воинов?
— Это не мне решать. Полагаю, каждая девушка сама разберётся.
Первый почесал щёку, задумчиво глядя на Ын У. Она собирается продолжать готовить? Понять мысли этой скрытной женщины было непросто, но одно было ясно наверняка: она ни капли не боится Четвёртого.
Судя по тому, с каким лицом Четвёртый расхаживал вчера, он должен был устроить ей настоящий разнос. И похоже, девушке и правда досталось: на её тонкой шее и запястьях явственно проступали синяки. Странная девка. Впрочем, чему удивляться, раз она даже перед ним, командиром, держится без малейшего страха.
— Ты в курсе, что Четвёртый ушёл на два дня раньше срока?
По молчанию Ын У Первый понял, что она ничего об этом не знает.
— Вообще-то он должен был выступить послезавтра вместе с Пятым и Шестым. Но сорвался сегодня утром один. Видимо, в Башне есть что-то, что ему до смерти противно.
Первый откровенно намекал на неё, но Ын У по-прежнему оставалась невозмутимой.
— Разве досрочный выход может стать проблемой?
— Учитывая, что воины отправляются в разные места, обычно в этом нет ничего страшного. Но именно сейчас этому парню необходим покой.
Только тогда на её лице промелькнуло недоумение:
— Покой... о чём вы?
— Он тебе не рассказывал?
Ын У покачала головой. Нихиль никогда ничем с ней не делился. Для него она не значила ровным счётом ничего.
Первый развернулся к плацу. Пыль окончательно улеглась, и зелёные юнцы снова копошились там, словно муравьи.
— Вообще-то до сегодняшнего вечера Четвёртый должен был стать Третьим. Место пустует слишком долго, а продвижение по службе у нас автоматическое. Но стоило ему услышать, что войска готовы, как он тут же сбежал. Не сказать, что он когда-либо отличался особым патриотизмом.
— Какая связь между покоем и его досрочным уходом?
— Видишь ли... Из-за определённых обстоятельств, связанных с Башней, этот парень сейчас нестабилен, как вулкан перед извержением. Подробности я тебе рассказать не могу. Но могу точно сказать, что каждый день до того момента, как он займёт место Третьего, для него — пытка.
Ын У тихо спросила:
— Я не понимаю, о чём вы.
Словно открывая ребёнку страшную тайну, Первый наклонился к ней и прошептал:
— Всё это время его мучают жуткие галлюцинации и кошмары.
— Галлюцинации и... кошмары?
Заметив, как на её лице одновременно отразились и облегчение, и разочарование, Первый поспешил добавить:
— Звучит как шутка, но всё куда серьёзнее. Это кошмары, в которых его прошлое возвращается к нему с пугающей, неотличимой от реальности живостью.
— Но разве битвы — это не тот же кошмар? Не думаю, что есть большая разница между кошмаром во сне и наяву.
— Ох, беда.
Первый в замешательстве потёр подбородок:
— Госпожа Ын У. Не забывай, что мы тоже люди.
Ын У пристально посмотрела на него. Она уже слышала подобное. Старуха Хельга говорила ей нечто очень похожее. Ын У начала догадываться, к чему клонит Первый, но согласиться с ним не могла.
— Не нужно ходить вокруг да около. Что именно вы хотите мне сказать?
Первый опустил руку. Она из тех, с кем не нужно юлить.
— Что ж, раз мы понимаем друг друга с полуслова, так даже проще. Суть вот в чём. Я — командир этих воинов. И моя работа — следить за их благополучием. Я хочу дать им хоть немного покоя, чтобы они могли наслаждаться той короткой жизнью, что им отмерена. Как ты, наверное, уже знаешь, живём мы недолго. И мне бы хотелось, чтобы это время они провели в своё удовольствие. Большинство из них так и делает. Но есть один упрямец.
Первый выдержал паузу. Не нужно было уточнять, о ком идёт речь. Их взгляды на мгновение встретились.
— Как ты уже успела заметить, он парень тяжёлый. Поэтому, когда ты появилась, я даже обрадовался. Подумал: ну вот, наконец-то этот ублюдок сможет немного расслабиться.
— ...
— А оказалось, что теперь ему даже в Башне, его единственном доме, тошно находиться.
Он намекал на то, что это она выжила Нихиля из Башни. Ын У была категорически с этим не согласна. Вспомнилась вчерашняя жуткая ночь. Да это я хочу отсюда сбежать! Ын У твёрдо ответила:
— Я всего лишь пленница. Как я могу на него влиять? А если я и правда стала причиной, то только потому, что он сам проявил слабость.
Бам!
Первый с силой ударил кулаком по каменной стене, и в воздух взметнулось облако пыли. Ын У побледнела. Первый яростно прорычал:
— Не наглей, раз с тобой по-хорошему разговаривают.
Ын У, отшатнувшаяся было от его гневной вспышки, вздёрнула подбородок и бросила вызов:
— Вы думаете, я нахожусь в том положении, чтобы спокойно вести с вами светские беседы? Вы же прекрасно знаете, для чего мы, женщины, здесь. И что в любой момент вы можете избавиться от нас, если только захотите.
Первый с трудом подавил удивление. Это не просто глупая бравада. Даже умирая от страха, она продолжает отстаивать свою правоту. Так вот оно что. Я давно это подозревал. Эта девка — не покорная овечка, которой достаточно просто кинуть кусок хлеба.
Она из тех, кто может проникнуть в сердце мужчины и перевернуть его жизнь с ног на голову.
Первый цокнул языком.
Это уже слишком. Если она просто станет его отдушиной — отлично. Я молился, чтобы у Четвёртого появилась хоть одна такая женщина.
Но если она из тех, кто вырвет его сердце с корнем — это проблема. Наживка, способная пленить хищника? Исход в таком случае очевиден: либо она сдохнет от голода, либо сдохнет после того, как он её сожрёт. Я не могу позволить Четвёртому так закончить. Может... раз уж его сейчас нет, просто прикончить эту девку? А когда он вернётся, скажу, что произошёл несчастный случай.
Пока он прокручивал в голове эту чудовищную мысль, Ын У смотрела на него ясными, чистыми глазами. В ней не было ни капли расчёта или корысти. Намерение убить, только что вспыхнувшее в душе Первого, мгновенно угасло. Он спросил с ноткой усталости:
— И почему такая умная и рассудительная девушка так изводит его?
Ын У вскинула голову:
— О чём вы?
Её лицо, до этого не выражавшее никаких эмоций, вновь исказилось непониманием. Во взгляде промелькнула растерянность.
— Он и так уже сломан до основания, ломать больше нечего. Сама же знаешь.
Ын У непонимающе моргнула. Сломан? Кто? Нихиль?
Заметив её растерянность, Первый нахмурился. Когда я узнал, что они каждый вечер проводят вместе, то был уверен, что у них там всё серьёзно. Ошибся? Она что, вообще не в курсе его чувств? Эти двое... чем они вообще занимались всё это время?
Глядя на озадаченного Первого, Ын У холодно произнесла:
— Каким бы тяжёлым ни был его путь, он выбрал его сам. Раз уж он пришёл сюда, чтобы стать чёрным воином, он должен был быть готов ко всему, что его здесь ждёт.
— Выбрал сам? Он так о себе сказал?
Ын У промолчала. Нихиль ей ничего не рассказывал. Да она и не спрашивала.
В своём стремлении выбраться из Башни она даже не пыталась узнать о нём хоть что-то. Но сейчас всё казалось странным. Мужчина, с которым она ведёт беседу, — командир Башни, чья власть сравнима с королевской. Тот, чьё весёлое лицо — лишь маска, за которой скрывается опасный человек. И он остался у Транспортного Окна, куда приходят только женщины, просто чтобы поболтать с ней?
Вряд ли. Значит, с Четвёртым действительно происходит что-то серьёзное? Настолько, что даже Первый обеспокоен?
Ын У, до этого державшая дистанцию, сделала шаг к командиру:
— Я ничего о нём не знаю.
— ...
— Но... я бы хотела узнать.
Она немного помолчала, а затем тихо спросила:
— Неужели его прошлое было настолько ужасным, что одни лишь кошмары о нём вызывают у вас такую тревогу?
Первый тяжело сглотнул.
Того, что он только что услышал, было более чем достаточно. Он всё понял. М-да, дела у них идут из рук вон плохо.
Один сломан и искорёжен, другая — пряма и непреклонна. И оба ни за что не признаются в своих чувствах. Если кто-то из них не сделает первый шаг, так и будут ходить по кругу.
Станет ли её внезапное любопытство добрым знаком для их будущего — неизвестно. Но он не мог просто взять и вывалить на неё всё прошлое Четвёртого. Их прошлое — это только их дело. Как и их будущее.
Однако как друг, прошедший с Четвёртым долгий путь, он чувствовал, что должен дать ей хотя бы намёк.
Словно приняв решение, Первый глубоко вздохнул:
— Твой воин, Четвёртый... этот безумец ни разу в жизни не знал ничего, кроме ада.
И, глядя в безмятежные глаза девушки, Первый прошептал хриплым, мрачным голосом:
— ...
***
— Он приказал абсолютно никого не впускать. Даже слуг. Поэтому, госпожа Ын У, если вам дорога жизнь, не входите туда.
Двое слуг в сине-зелёных ливреях, стоявшие перед дверью в покои Нихиля, с нескрываемым страхом на лицах пытались остановить Ын У.
— Я беру всю ответственность на себя.
Натолкнувшись на её непреклонный взгляд, они всё же нерешительно попятились.
Тяжёлая створка с глухим скрипом отворилась, а затем захлопнулась за спиной девушки.
Несмотря на полдень, в покоях царил полумрак. Свет не мог пробиться сквозь плотные чёрные портьеры, наглухо закрывавшие окна. На пути не было никаких преград. Ын У прошла через комнату, ухватилась обеими руками за тяжёлую ткань и рывком раздвинула её.
Обернувшись и окинув взглядом покои, она не смогла скрыть смятения.
Проникший внутрь свет казался слишком тусклым на фоне въевшегося в углы мрака. Взгляд девушки бесцельно блуждал по пустому пространству.
Комната выглядела безупречно убранной. Здесь не было никаких личных вещей, выдающих присутствие хозяина. Всё казалось лишь безликой частью Башни. Будто исчезни он прямо сейчас — и здесь не изменится ровным счётом ничего.
Слова Первого эхом крутились в голове.
Я и раньше догадывалась, что прошлое Нихиля далеко от нормального. Но даже представить не могла, что он буквально выживал в аду. Мне просто казалось, что его грубость и пугающие угрозы порой совершенно не вяжутся с той, другой его стороной, которую мне доводилось замечать украдкой.
Вспомнилось то, как он вёл себя вчера. Его слова, выражение лица... Я ведь и раньше знала: то, что он говорит, часто расходится с тем, что он делает.
Вчера всё было точно так же. Он бросился искать меня, обезумев от тревоги, но за его ядовитыми словами я так и не смогла разглядеть истинных намерений. Вместо этого я, запутавшись в собственных чувствах, просто сорвалась на него, выплёскивая накопившуюся горечь и обиду.
Если внезапно нахлынувшее отчаяние заставило меня вести себя так глупо, то он, проживший в этом отчаянии всю жизнь... возможно, он просто не умеет быть искренним.
Быть может, мы оба просто не могли признаться в своих истинных чувствах — и потому лишь ранили друг друга.
Вынырнув из размышлений, Ын У медленно подошла к его кровати, казавшейся неестественно жёсткой. Она осторожно опустилась на край матраса.
Перед мысленным взором тут же всплыло лицо Нихиля: вот он лежит на её постели, кривя губы в усмешке... А вот ест приготовленную ею еду, и черты его лица неуловимо смягчаются.
Сердце болезненно сжалось.
Она провела ладонью по гладкому кожаному покрывалу, забралась на кровать с ногами и подтянула колени к груди. Запах мускуса, аромат тёмного, непроглядного леса. И... едва уловимый металлический запах крови. Постель хранила терпкий запах Нихиля.
В груди защемило. Он снова ушёл в бой. А значит... его могут тяжело ранить. Или я вообще больше никогда его не увижу.
И от этой мысли мне так больно...
Только теперь она наконец поняла. Осознала истинную причину, по которой отдалась ему.
Дело было вовсе не в желании заглушить тревогу. И не в попытке забыться в объятиях страсти, чтобы стереть из памяти боль утраты.
Это произошло лишь потому, что это был он.
Именно в его объятиях мне отчаянно хотелось найти утешение.
Ын У крепко сжала кулаки.
Время неумолимо течёт вперёд — что в Лимерике будущего, что здесь, в Лимерике далёкого прошлого. Я больше не стану метаться во тьме. Не буду сидеть сложа руки и упиваться горем. То, что я не могу вернуться домой, ещё не значит, что моя жизнь окончена.
Оказавшись в ловушке расколотого времени, она наконец приняла решение и поняла, что должна делать дальше.
Жить. Жить изо всех сил — ради самой себя и ради тех, кто оказался рядом со мной.
Ын У перевела взгляд на окно. Словно путник, отчаянно ищущий луч спасительного света в непроглядной тьме, она ещё долго, не отрываясь, смотрела вдаль.
***
Воины в серебряных доспехах вернулись в Башню глубокой ночью, словно осколки самой тьмы. Кирке, наводнившие регион, куда они выступили, были уничтожены, но отряд потерял треть своих бойцов. В битве с чудовищами любая рана означала смерть. Поэтому их возвращение было тихим — стонать было просто некому.
Четвёртый спешился, едва не свалившись на землю. Навалилась чудовищная усталость. В голове, лишённой сна на целую неделю, всё вязко мешалось, как в болотной жиже. Слуга на конюшне, принимая у него поводья, побледнел и с ужасом уставился на воина. Оставив позади дрожащего конюха, до смерти напуганного его жутким, с ног до головы залитым кровью видом, Четвёртый направился в центральный зал Башни.
Это была адская неделя. Он сполна расплатился за то, что пытался игнорировать галлюцинации.
С каждым ударом, разрубавшим Кирке, перед глазами всплывали лица мальчишек, убитых им в бытность рабом. Обычных мальчишек, которых он убивал, чтобы выжить самому. Тех, чьих имён он даже не пытался узнать из страха проявить слабость: блондин, шатен, одноглазый...
Вся его жизнь и так была пропитана кровью, поэтому прошлое его не волновало. Но в тот миг, когда эти безымянные призраки ожили перед ним с пугающей ясностью, он вновь осознал: пока он дышит, ему от них не спастись.
Увидев, в какую бездну погрузился Четвёртый, Первый отослал его из зала, даже не дослушав отчёт о зачистке.
Шаги Четвёртого, бредущего к своим покоям, становились всё тяжелее. Среди слуг, в спешке поднявшихся с постелей и кланявшихся ему в пол, девки не было.
Уже глубокая ночь. Наверняка спит.
Накинув протянутый слугой халат, он направился к своим дверям, слегка пошатываясь. Дверь девки напротив была наглухо закрыта. Оторвав от неё мимолётный взгляд, Четвёртый вошёл к себе.
Его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно прорезали мрак.
Он тут же всё понял. Аромат цветов. Запах еды. И этот будоражащий сердце запах её тела.
На его кровати спала девка.
Затаив дыхание, он с минуту стоял неподвижно, а затем бесшумно подошёл к ней. Во тьме смутно вырисовывались её точёные скулы и мягкие губы. Четвёртый уже потянулся было к ней, но тут же отдёрнул руку.
Отступив на пару шагов, он отстегнул меч и тяжело осел на пол, привалившись спиной к стене. Сцепил окровавленные пальцы в замок и положил руки на колени.
Ему не хотелось даже гадать, почему она легла именно здесь и что у неё на уме. В голове билась лишь одна мысль: пусть это мгновение продлится ещё хотя бы немного.
С каждым мягким поднятием её груди, с каждым её ровным выдохом густой мрак в его душе начинал рассеиваться. Тени кошмаров, душившие его всё это время, постепенно отступали.
Одно лишь её присутствие меняет меня.
Он не хотел её будить. Ему хотелось остаться так до самого утра: пока не кончится ночь, пока не займётся рассвет и не взойдёт солнце. С непроницаемым лицом Четвёртый неотрывно смотрел на Ын У.
***
— Пей. Согреешься.
Гиллиам с тёплой улыбкой протянул деревянную кружку черноволосому мальчишке, который молча жевал хлеб. Взяв её, мальчик сделал глоток и тут же сморщился. При виде этого Гиллиам раскатисто рассмеялся:
— Ну как, удивлён? Это фирменный пастуший чай.
Мальчик вытер губы рукой. Чай? Да это крепкое пойло с лёгким запахом трав.
— В травяной отвар щедро добавлена медовуха, так что с одного глотка бросает в жар. Холодной зимой пастуший чай — самое то. Может, ты и хочешь упрекнуть меня за то, что я налил выпивку ребёнку. Но я считаю так: если мужчина сам делает свою работу и несёт за неё ответственность, он больше не ребёнок.
Гиллиам был прав. От тепла, разливающегося по горлу, ледяной зимний ветер, хлеставший по спине, стал вполне терпимым.
Мальчик сделал ещё один глоток и зубами оторвал кусок хлеба, зажатого в другой руке. Отвечать на слова Гиллиама не было нужды. За прошедшие полгода старик каждый день подходил к нему и болтал сам с собой, совершенно не обращая внимания на то, отвечает ему мальчишка или нет.
— Потерпи ещё немного, и эта зима закончится. Через месяц вернётся из столицы Херд... Он, конечно, вечно ворчит, но парень не злой. Узнает, как здорово ты нас охранял всё это время, — мигом заткнётся. Этот Херд вымахал здоровым, а ума — как у ребёнка. Поздний сын, вот я его и избаловал. Но по сравнению со старшими братьями в нём есть своё очарование. Он даже письма мне пишет. Видать, пора ему жениться — в последних письмах нет-нет да и проскользнёт пара строк об утончённых столичных барышнях. Ха! Пусть даже не мечтает. Ему нужна баба с талией толщиной с древесный ствол и широченным тазом — такая, чтобы могла таскать под мышками по две овцы разом. Вот это для него идеальная пара.
Спокойно выдав то, от чего Херд бы точно упал в обморок, Гиллиам умолк и посмотрел в небо.
Взамен на лютый холод зима подарила им безупречно чистое небо. Казалось, стоит лишь немного присмотреться — и можно будет разглядеть рай для воинов, который, по преданиям, находится где-то там, за горизонтом.
Но прояснилось не только небо. Глаза тринадцатилетнего мальчишки, сидевшего напротив и потягивавшего остатки пастушьего чая, тоже стали чуточку яснее.
— Как там овечка, растёт?
Услышав вопрос Гиллиама, мальчик поднял взгляд и слегка кивнул. В его скучающих глазах мелькнула искра живого интереса.
— К весне она так вымахает — не узнаешь.А там и сама приплод принесёт. Овцы быстро плодятся, если за ними ухаживать. Пару лет — и у тебя будет собственная отара.
Однажды суягная овца отбилась от стада. Когда они прочесали всю округу в темноте и наконец нашли её, она уже умирала от тяжёлых родов. Гиллиам и остальные смирились с потерей и повернули назад, но мальчишка достал из умирающей матери новорождённого ягнёнка — и прекрасно его выходил. Раз мальчик спас его, Гиллиам подарил ягнёнка ему.
— Ты больше не раб, ты свободный человек. Так что можешь смело мечтать о будущем.
Мальчик, которого учили только убивать, теперь начинал учиться жить. И это была колоссальная перемена. Пусть шрамы никуда не исчезнут, но если дать ему время, они потускнеют настолько, что прошлое перестанет властвовать над ним. Гиллиам с удовольствием сделал большой глоток пастушьего чая и радостно улыбнулся.
***
Десяток Кирке налетел подобно буре. Сбившись в небе в чёрную грозовую тучу, они в мгновение ока обрушились на землю.
Огромная ферма Гиллиама вмиг превратилась в бойню.
Ни утром, когда они проснулись в ласковых лучах солнца, ни час назад, после сытного обеда, никто из них и помыслить не мог, что жизнь оборвётся в когтях чудовищных птиц. Возможно, кто-то до сих пор отказывался в это верить. Некоторые стояли как вкопанные, оцепенело глядя на смертоносных тварей, и наивно полагали, что уж их-то беда обойдёт стороной.
Именно они и стали первыми жертвами Кирке.
— К чёрту овец! Спасайтесь!
Отчаянный крик Гиллиама почти потонул в оглушительном хлопанье исполинских крыльев. Острые клювы вырывали из людей куски плоти. Кого-то твари подхватывали когтями и уносили в небо. Истошные вопли со всех сторон один за другим сменялись пугающей, мёртвой тишиной.
Белоснежные овцы, словно клочья разорванных облаков, метались по зелёному лугу. Но до них уже никому не было дела.
— Где, мать вашу, стража?!
Чей-то вопль впустую растворился в воздухе. Едва завидев Кирке, наёмники сбежали первыми. И винить их было трудно: обычному человеку не под силу выстоять против таких чудовищ. Сражаться с ними на равных могли лишь номерные воины.
Эту атаку невозможно было предвидеть, ей нечего было противопоставить. Единственное, что оставалось людям, — пытаться выжить.
Овечий загон, снесённый ударом чудовища, с грохотом рухнул. Сквозь густую завесу пыли Гиллиам бросился внутрь. Повсюду раздавались стоны и крики: истошное блеяние искалеченных животных пугало не меньше, чем человеческие вопли.
Под массивным деревянным столбом оказались придавлены ноги юного подпаска. Мальчишку нужно было срочно вытаскивать. Гиллиам обеими руками вцепился в бревно и дёрнул, но оно даже не шелохнулось. Взглянув наверх, старик увидел, как на полуразрушенной крыше, словно маятник, угрожающе раскачивается тяжёлая балка. Нужно было немедленно отскочить в сторону, но полный отчаяния, умоляющий взгляд пастушка пригвоздил Гиллиама к месту.
Он дёрнул ещё раз, вложив в рывок все силы, но тщетно. В это мгновение рядом кто-то возник. Гиллиам повернул голову и увидел черноволосого мальчишку: его бледные щёки пестрели багровыми каплями чужой крови.
— Тяните.
Две тонкие руки обхватили неподъёмное бревно. Увидев, как деревянный столб медленно, но верно отрывается от земли, Гиллиам даже в такой критический момент не смог скрыть изумления. Откуда в нём столько дури? Слова старшего пастуха, с опаской докладывавшего о нечеловеческой силище этого пацана, оказались чистой правдой.
Мальчишка стиснул зубы так сильно, что на губах проступила кровь. Гиллиам рванул на себя, и искалеченные ноги пастушка наконец выскользнули из-под тяжести бревна.
— Спасибо тебе, — улыбнулся Гиллиам, едва сдерживая слёзы.
Медлить было нельзя. Подхватив раненого под мышки, Гиллиам и черноволосый потащили его к телеге, стоявшей в углу загона. Вдвоём они быстро перенесли в кузов всех выживших, до кого только смогли дотянуться. Кое-как впрягнув в повозку обезумевшую от паники лошадь, они помчались прочь.
Оглядывая превращённую в руины ферму, черноволосый мальчишка перекричал грохот, обращаясь к Гиллиаму, неистово хлеставшему лошадь:
— А где ваши сыновья?!
Гиллиам, стиснув зубы, молча покачал головой. Лицо его старшего сына разорвал клюв чудовища, а средний разбился насмерть, ударившись головой о валун в попытке бежать.
Поняв всё без слов, мальчишка сурово поджал губы и выхватил из ножен меч. Тяжёлый длинный клинок, казавшийся нелепым в его тонких руках, был для него привычным, как собственная плоть. Балансируя на самом краю несущейся телеги, он неистово рубил ветки и кустарник, преграждавшие им путь.
На ферме можно было ставить крест. Оставив позади всё, что строил долгие годы, Гиллиам думал лишь об одном — как выжить. Телега, набитая ранеными, с жутким грохотом и тряской неслась сквозь густой лес в слепой надежде, что переплетение крон скроет их от смертоносных тварей.
Если так пойдёт и дальше, мы, возможно, спасёмся.
Но стоило этой мысли промелькнуть в голове...
Пронзительно заржав, лошадь поскользнулась на промёрзлой земле и со всего маху влетела в валун. Раздался тошнотворный хруст ломающихся костей. Телега резко накренилась, и все, кто был в кузове, с криками полетели на землю.
Черноволосый мальчишка широко распахнул глаза. Время вокруг словно застыло, растягивая каждое мгновение. Он видел, как гружёная телега неумолимо скользит вниз по крутому склону; как искалеченные люди, истекая кровью, выпадают в густую траву; как отлетевшее сломанное колесо взмывает в воздух. И как расширяются от ужаса глаза Гиллиама: запутавшись в упряжи, старик вместе с мёртвой лошадью летел прямо в пропасть.
— Кх-х!
Мальчишка мёртвой хваткой вцепился в деревянную раму телеги, и с его губ сорвался сдавленный стон.
***
Сколько прошло времени — он не знал.
Отчаяние не могло ему ничем помочь. Изо рта черноволосого мальчишки, покрытого грязью и кровью, вырывались облачка белого пара. Его руки, мёртвой хваткой вцепившиеся в край сорвавшейся в пропасть телеги, давно онемели и ничего не чувствовали.
— Отпусти.
Услышав крик Гиллиама, мальчишка лишь упрямо мотнул головой.
— Отпусти, кому говорю!
Перед глазами разверзлась бездонная пропасть. В ответ на хриплый рёв Гиллиама мальчишка огрызнулся:
— Я не ваш раб. Я не обязан вам подчиняться.
Каждый раз, когда Гиллиам пытался подтянуться наверх, верёвки от упряжи, запутавшиеся вокруг его ног, с хрустом ломали старые суставы и кости. Старик зашёлся тяжёлым кашлем, и по его подбородку потекла кровь.
Кровь текла не только у него. Мальчишка с широко распахнутыми глазами из последних сил вжимался пальцами в деревянную раму, но в какой-то момент с его рук густыми каплями тоже начала закапать кровь.
Висящий над бездной Гиллиам горестно скривился.
Он же только-только начал оттаивать. Я так не хотел снова причинять ему боль.
Но всему на свете приходит конец, и человеку нужно знать, когда пора уходить.
Гиллиам выхватил из-за пояса кинжал. Увидев это, мальчик до крови прикусил губу и сжал пальцы ещё сильнее. На его пересохших, потрескавшихся губах вновь выступила свежая кровь, но поднять Гиллиама он так и не смог.
— Кх-х.
Гиллиам занёс кинжал над головой. Как бы ни было больно смотреть в стремительно темнеющие от отчаяния серые глаза мальчишки, он не мог утянуть его за собой в могилу.
— Слушай меня внимательно.
— ...
— Если бросить тех, кто остался в телеге, они все погибнут. Их обязательно нужно отвести к лекарю. Ты единственный, кто сейчас может это сделать. Больше некому.
Спина Гиллиама насквозь промокла от холодного пота. Он заставил себя улыбнуться так, будто всё в порядке.
— Позаботься о них... и о Херде.
Мальчик закричал пересохшими губами:
— Гиллиам! Не делайте этого!
— Ты должен выжить.
Вжик!
Лезвие кинжала сверкнуло холодной сталью. Падение человека, принявшего неизбежное, было безмолвным. Фигура Гиллиама, казавшаяся мальчику огромной, стремительно удалялась и уменьшалась, пока не превратилась в едва различимую точку.
Только тогда мальчик разжал онемевшие пальцы. Закрыв лицо содранными в кровь ладонями, он зашёлся беззвучным криком.
Его охватило чувство абсолютного бессилия. И в этот раз всё повторилось. Он ничего не смог сделать. Никого из тех, кого хотел защитить, не смог спасти. Отчаяние ранило куда сильнее, чем боль в изодранных руках.
Может, просто броситься следом? Тогда я избавлюсь от этой проклятой жизни?
Он наполовину свесился в пропасть. Несколько мелких камешков выскользнули из-под его пальцев и, словно слёзы, полетели вниз, исчезая в бездонной пустоте.
Сдаться было проще всего. Но мир так легко не отпускал.
Запах крови раненых, разбросанных по лесу, уже привлёк внимание Кирке. Заледеневшие ветви деревьев, служившие им скудным укрытием, затрещали и посыпались вниз, словно ледяные сосульки.
С истошным, леденящим кровь клёкотом три Кирке с радужными крыльями спикировали прямо на них. Крики людей, разорвавшие тишину один за другим, вырвали мальчика из оцепенения и заставили отшатнуться от края обрыва.
Рядом с ним с влажным шлепком упала чья-то оторванная рука. Он медленно обернулся. Круг тех, о ком его просил позаботиться Гиллиам, стремительно сужался. Выживших почти не осталось.
Мальчик отполз от края пропасти. Едва передвигаясь на разбитых в кровь коленях, он подобрал брошенный на землю длинный меч.
Я должен спасти хотя бы одного.
Гиллиам ему не приказывал. Он его просил. А значит, он должен был выполнить эту просьбу.
Мальчик метнулся к первой же Кирке, терзавшей юного пастушка — того самого, которого они первым затащили в телегу, — и с размаху вонзил меч ей прямо под горло. Прочная, как камень, шкура чудовищной птицы с треском разошлась под натиском его клинка. Обдатый фонтаном горячей крови, мальчик тут же бросился на следующую тварь. Он был обучен только убивать. Когда он перестал цепляться за собственную жизнь, даже Кирке оказались ему по зубам.
Когда две птицы пали замертво, третья отпрянула назад, судорожно взмахнув крыльями. Победа? Но триумф был недолгим. Задрав клюв к небу, тварь издала жуткий клёкот, поразительно похожий на человеческий вопль.
Не может быть.
Худшие опасения подтвердились: на зов сородича содрогнулся весь лес.
Когда слетелись все семь оставшихся чудовищ, мальчику стало нечем дышать.
Лязг! Дзинь!
Стук клинка и хлопанье исполинских крыльев эхом разносились по зимнему лесу, напоминая шум проливного дождя.
Словно играя с мышью, Кирке по очереди пикировали на него, нанося короткие, но безжалостные удары.
В какой-то момент мальчик перестал чувствовать боль. Из глубокой раны на груди не переставая текла кровь, но он этого даже не замечал. Его рассудок начал мутиться. Все вокруг были мертвы. И даже мальчишка-пастух лежал поодаль остывающим трупом. Но сердце больше не болело.
Тех, о ком его просил позаботиться Гиллиам, больше не было. Херд? С какой стати ему защищать того, кто сейчас в безопасности в столице? Значит, всё? Можно опустить меч?
«Нет», — прошептал кто-то внутри него.
Остался ещё один.
Его клинок со свистом рассёк крыло атакующей Кирке и со звоном отскочил.
Точно... Остался я. Гиллиам велел мне выжить. Это был приказ? Или просьба? Что это было? Не знаю. Я уже ничего не соображаю.
Очередная Кирке метнулась к нему, и её когти безжалостно вспороли ему грудь и лицо. Раздался тошнотворный хруст скрежещущей кости. Плоть на груди была вырвана, кожа с лица сорвана заживо, а кровь рекой хлынула на плечи. Пар от раскалённой крови вырывался в морозный воздух, словно белое дыхание.
Ну ответьте же мне кто-нибудь.
Гиллиам.
Мама.
Я...
Я должен продолжать жить?
В памяти всплыло обжигающее тепло пастушьего чая, которым угощал его Гиллиам. Мягкий запах ягнёнка, которого он прижимал к груди. И ласковое прикосновение женской руки к его волосам.
Это было последнее, что он помнил.
Серые глаза мальчика подёрнулись пеленой. Рука с занесённым мечом безвольно опустилась. Он замер. Как марионетка, которой перерезали нити, всё его тело расслабленно обмякло.
Кирке вытянула шею и издала протяжный победный клич. Игрушка сломалась, теперь можно было просто оторвать ей голову.
Но произошло нечто странное. Кирке не смогла приблизиться к нему. Даже птицы, кружившие в небе, вдруг тупо зависли в воздухе. Их разум уступал человеческому, но даже они отчётливо ощутили это: гнетущий, леденящий ужас. Первобытный страх перед существом иной природы.
Ветер замер. Солнечный свет словно оледенел. Звуки исчезли, и лес погрузился в мёртвую тишину. Весь мир будто затаил дыхание в ожидании чего-то неминуемого.
Голова мальчика, безвольно опущенная на грудь, медленно поднялась. В его затуманенных серых глазах отразились застывшие силуэты Кирке. На его обезображенном, залитом кровью лице, где белела обнажённая кость, расплылась жуткая, неестественная для человека улыбка.
Тонкая рука мальчика, пропитанная стекающей с груди кровью, медленно, неотвратимо подняла тяжёлый клинок высоко в небо.
Кирке, попытавшаяся было отступить, застыла на месте, словно пригвождённая невидимой силой.
Вместе с незримой энергетической волной время в лесу остановилось.
***
Услышав полный боли стон Нихиля, Ын У открыла глаза.
В комнате всё ещё было темно, но она легко нашла его по запаху крови.
Он ранен? От неожиданности Ын У замерла, вглядываясь в темноту — туда, откуда донёсся стон. А может, мне показалось? Может, он просто спит? Больше не было слышно ни звука.
Ын У очень осторожно села на постели. Учитывая обострённые чувства Нихиля, он наверняка бы проснулся даже от малейшего шороха.
В полумраке она различила его силуэт совсем рядом: Нихиль сидел на полу, привалившись к стене. Стоило ей потянуться к нему, как раздался резкий, ледяной голос:
— Я всё вижу.
— ...Я думала, вы спите.
— Заняла чужую постель, а теперь ещё и наглости хватает оправдываться.
Его голос, привычно полный сарказма, звучал хрипло и сухо, царапая слух, точно наждак. В нём сквозила смертельная усталость. Ын У поспешно попыталась встать, но он рявкнул:
— Сказал же, спи!
И тут же скривил губы в самоуничижительной усмешке. Снова наорал. Он не мог признаться себе, что пусть на мгновение, но беззащитно уснул прямо перед девкой. И уж тем более не мог сказать, что стонал из-за преследовавших его кошмаров. Но хуже всего было то, что он накричал на неё лишь потому, что отчаянно не хотел, чтобы она уходила. Теперь её очередь злиться.
— Можно... я зажгу свет?
Неожиданно мягкий голос девки застал его врасплох.
— Делай, что хочешь.
Когда вспыхнула маленькая лампа, комнату озарил тёплый, размытый круг света. В этом тусклом сиянии Ын У быстро окинула взглядом Нихиля и нахмурилась:
— Это ваша кровь?
— Вынужден разочаровать, но нет.
— И кто тут, по-вашему, разочарован? — Ын У слегка вздёрнула подбородок.
— Ну, наверное, ты. Работы-то для твоих золотых ручек поубавилось. А насколько я помню, шить ты любишь.
— Не делайте из меня какую-то маньячку. Я спросила, потому что волнуюсь.
Зрачки Нихиля дрогнули. Но он был мастером скрывать свои чувства. Он тихо рассмеялся:
— Ты? За меня?
— Да. Я целую неделю переживала. Ранены вы или нет — я ведь никак не могла узнать, у меня же нет красной метки.
Нихиль удивлённо моргнул. С чего это она вдруг так заговорила? Что вообще произошло за эту неделю? Ын У, словно упрекая его, продолжила:
— Раз говорите, что не ранены, почему тогда разгуливаете в таком окровавленном виде?
Ворча себе под нос, Ын У выдвинула из-под кровати круглый серебряный поднос. Взяв белое полотенце, лежавшее рядом с графином и закрытой миской, она смочила его водой и тщательно выжала. Глядя на девку, приближающуюся к нему на коленях, Нихиль подозрительно нахмурился:
— И что ты собралась делать?
— А то не видно? Вытру вас.
Свет лампы мягко озарял её утончённое лицо. Нихилю казалось, будто он попал под чары. Её руки, нежно стиравшие кровь с его кожи, казались нереальными. Это что, какой-то новый вид кошмара? Разве бывают такие сладкие кошмары? Сердце гулко забилось.
Ын У тоже волновалась. Её сердце колотилось как сумасшедшее. Вопреки опасениям, что он снова сорвётся на крик, Нихиль безропотно принимал её заботу. Всё-таки стоило набраться смелости и подойти к нему.
Она едва успела протереть ему лицо и руки, как полотенце насквозь пропиталось кровью. Ын У тихо пробормотала:
— Уж лучше бы вы сначала искупались.
— Это что, соблазнение?
— Раз шутите, значит, точно ничего серьёзного.
Решив, что этого достаточно, Ын У отняла полотенце.
— Какая безответственность. Бросаешь раненого на полпути.
— Вы же только что сказали, что не ранены.
— Когда это я такое говорил? Я сказал, что на лице не моя кровь.
Он небрежно откинул плащ. На левом предплечье зияла длинная свежая рана.
Лицо Ын У мгновенно окаменело. Как он умудряется каждый раз возвращаться израненным? Вообще себя не бережёт. На её лбу залегли гневные морщинки. Резко вскочив, Ын У решительным шагом направилась в угол комнаты и с силой позвонила в колокольчик.
Забрав у поспешно прибежавшего слуги шкатулку с инструментами, она захлопнула дверь и снова опустилась на колени перед Нихилем. Рана в основном уже затянулась, но в паре мест края всё же разошлись. Обработав их лекарством, Ын У вдела нитку в иголку и без малейших колебаний вонзила её в плоть.
Нихиль сквозь зубы втянул воздух:
— У девки руки грубее, чем когти Кирке.
— Вы же говорили, что привыкли. Для вас такая боль — сущий пустяк.
Голос девки звучал обиженно, будто она всерьёз разозлилась.
Глядя на её макушку, склонившуюся над шитьём, Нихиль тихо хмыкнул. Надутые щёки девки выглядели забавно. И вообще, вся эта ситуация приносила ему невероятное удовлетворение. Они препирались точно так же, как и раньше, но всё ощущалось совершенно иначе. Это было чувство, близкое к радости, приносившее удивительное спокойствие в душу.
Всю неделю в битвах он старательно гнал мысли о ней подальше. Был уверен, что их отношения окончательно разрушены и пути назад нет. Думал, что после того, как он силой взял девку, уже надломленную чем-то своим, она будет презирать его до конца дней.
— Почему?
Ын У удивлённо распахнула глаза, и он повторил:
— Почему ты ведёшь себя не так, как раньше?
Она перестала шить. Я знала, что он об этом спросит.
— Я не изменилась. Просто... мне нужно было кое-что вам сказать. Сказать как следует.
— Что именно?
— Вы мне не противны.
Рука Нихиля резко дёрнулась, порвав нить. Они оба вздрогнули от неожиданности. Ын У суетливо принялась искать ножницы. В тот момент, когда она уже собиралась срезать хвостик нитки, Нихиль произнёс внезапно охрипшим голосом:
— Ты ведь ещё не договорила?
Щёлк. Отрезав нить, Ын У твёрдо ответила:
— Да, у меня не было выбора. Ведь женщин выбирают воины. Но сейчас... всё иначе. Если бы вы мне действительно были так противны... я не настолько покорна, чтобы разделить с вами постель.
Его сердце ёкнуло, и он на миг потерял самообладание, но тут же взял себя в руки:
— Значит, то, что ты сейчас говоришь, — это признание в любви?
— Вы думаете, человеческие чувства делятся только на чёрное и белое? — язвительно парировала Ын У, борясь с желанием кольнуть его иголкой ещё разок.
— Тогда что это? Из-за ранения у меня в голове мутится. То ли твои слова значат что-то хорошее, то ли плохое — вообще не разберу. Уж не знаю, ненависть ли это с крошечной каплей симпатии или симпатия с лёгким налётом неприязни.
— ...И я обязательно должна на это отвечать?
Ын У чувствовала себя так, словно у неё спрашивали, кого она больше любит — маму или папу. Немного помявшись, она всё же ответила:
— Если бы передо мной снова выстроили десять воинов и велели выбрать одного... я бы выбрала вас. Так сойдёт?
— И я должен прыгать от счастья из-за такой малости?
Скрывая ликование, Нихиль изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо. Ему хотелось расхохотаться во весь голос, но он сдерживал себя. Иначе девка опять надуется и сбежит.
Он и сам не мог в это поверить. Удушающая усталость, не дававшая даже нормально вздохнуть, кошмары прошедшей недели, сжимавшие сердце ледяными тисками, — всё это исчезло без следа после пары слов девки.
Ын У сидела, низко опустив голову, её лицо заливал густой румянец. Смущается? Учитывая её гордый нрав, это признание было равносильно капитуляции. Значит, теперь моя очередь уступить.
— Я с самого начала выбрал тебя. И моё решение не изменилось.
Девка резко вскинула голову.
— Я хочу тебя. Хочу обладать тобой. Хочу войти в тебя прямо сейчас.
Щёки Ын У вспыхнули ещё сильнее, румянец стал почти пунцовым.
Она так крепко вцепилась в шкатулку с иглами, что побелели костяшки пальцев. И это он называет признанием?! Как же грубо. Обычная констатация похоти. Неужели он и правда хочет заняться этим прямо сейчас? У меня до сих пор всё болит после той ночи. Но сказать, что он всё неправильно понял, и пойти на попятную она уже не могла. Сама же призналась, что он ей нравится, сама же позволила ему развалиться в своей спальне.
— Но, раз уж я сегодня немного вымотался, пожалуй, отложим это на потом.
Ын У с облегчением выдохнула, её длинные ресницы часто-часто захлопали.
Нихиль провёл языком по пересохшим губам. Надо было брать её прямо сейчас. Зачем я вообще это ляпнул? Но вид девки, расслабившейся и явно успокоившейся, нравился ему куда больше.
— Вы и правда выглядите очень уставшим.
— Ещё бы. Вымотался настолько, что даже не в силах наброситься на девку, которая сидит прямо передо мной.
Ын У тихо фыркнула. Смешок был едва слышным, но улыбка оказалась искренней и глубокой.
Нихиль как заворожённый смотрел в её тёмные глаза, сиявшие, словно звёзды. Он видел её улыбку, когда она спала, но такую — радостную и предназначенную только ему — видел впервые.
Ледяная стена между ними рушилась, рассыпаясь на куски.
— Вы нормально питались всю эту неделю?
— Какой там. Обычный паёк — жёсткое вяленое мясо. Даже челюсть болит, настолько оно дубовое.
Ын У закатила глаза и обернулась к подносу. Взяв обеими руками миску с крышкой, она торопливо протянула её Нихилю:
— Вы запретили мне готовить, но я не могла просто так сидеть. Не зная, когда вы вернётесь, я приготовила то, что можно выпить даже на пустой желудок... Мне сказали, что здесь есть посуда, которая сохраняет еду горячей с помощью магии...
Она снова начала запинаться, словно к ней вернулось заикание, но Нихиль забрал у неё миску и снял крышку. В воздух поднялся ароматный пар, наполняя комнату восхитительным запахом.
— Что это?
Ын У мягко улыбнулась. Название для этого блюда было придумано очень давно:
— Бульон.
— Бульон?
На самом деле это было консоме. Но Ын У больше так его не называла. С того самого момента, как много лет назад Сэра дала ему это имя, всё изменилось. Теперь это был способ передать невидимые чувства, проявить заботу и искренность.
Золотистый бульон был прозрачным, но по густому, насыщенному аромату Нихиль легко догадался, сколько разных ингредиентов скрывалось в этой чистой жидкости.
— Неделю назад сварила?
Ын У обиженно надула губы:
— Вы издеваетесь?
Нихилю словно что-то сдавило горло. Перед глазами живо предстала картина, как она каждый день готовит для него еду. Ждёт его, не зная, когда он вернётся, и думает о нём.
Его губы изогнулись в слабой усмешке. Так вот что значит быть счастливым? Это щемящее чувство в груди, заполняющее сердце до краёв?
Заметив, что он замер, Ын У потянулась к миске:
— Ох, забыла. Я должна отпить первой.
— Нет. Не надо. — Нихиль коротко оборвал её.
Он приложил пересохшие губы к гладкому краю стеклянной миски. Слегка наклонив её, он посмотрел поверх края на лицо девки. Ын У, до этого напряжённо кусавшая губы, нежно улыбнулась.
Горячая жидкость омыла пересохшее горло, проникая в самое сердце.
— Пей. Согреешься.
Голос Гиллиама снова зазвучал в ушах Нихиля.
Глядя прямо в глаза сидящей перед ним девушке, Нихиль медленно пил бульон. Он впитывал всем своим существом эту новую энергию жизни, которую она ему подарила. С каждым глотком становилось всё теплее и теплее, и, лишь допив последнюю каплю, он наконец смог развеять хаос в своей душе.
Вот оно как.
Я никогда этого не имел, никогда не мог удержать в руках.
Поэтому и думал, что мне это недоступно.
Дзынь.
Пустая миска опустилась на серебряный поднос.
Нихиль протянул руку и коснулся пальцами разрумянившейся щеки Ын У. Её глаза расширились — она вспомнила прошлую ночь, но не отстранилась. И это было невероятно мило.
Указательным и средним пальцами Нихиль аккуратно заправил за ухо выбившуюся прядь её волос.
Он тихо улыбнулся.
В его недолгой жизни появился человек, с которым он захотел пройти этот путь до конца.
Человек, ради которого он был готов пожертвовать всем: бросить вызов целому миру, сжечь дотла остатки собственной жизни — лишь бы защитить её.
На Boosty уже выложена вся история. Читайте продолжение первыми и без ожидания:
boosty.to/fableweaver
