1. Наваждение (кор. 환혹, хванхок) — помрачение рассудка, ослепление взора; также наведение морока с помощью иллюзий и колдовства.
Люди верят лишь в то, во что хотят верить, и видят лишь то, что хотят видеть.
Эту истину Ли Джу А усвоила, взрослея на острове Тэман, куда её сослали после смерти родителей.
Джу А презирала подобное лукавство взрослых, но её презрение длилось недолго. Со временем девушка не могла отрицать, что и сама выживает, прикрываясь таким же лицемерием.
По этой причине она в какой-то мере понимала дядю, который поднимал на неё руку. Разумеется, это не значило, что она его прощала. Просто смирилась с тем, что проще отказаться от попыток поговорить и молча терпеть, когда её таскают за волосы. Ведь невозможно переубедить человека, который свято уверен, что племянница втайне ворует у него деньги.
— Ха-а.
Оставшись наконец одна после очередной трёпки от дяди, Ли Джу А устало выдохнула.
Всё-таки сегодня ей повезло: из носа неожиданно хлынула кровь, и побои закончились раньше обычного. Пытаясь хоть как-то себя утешить, она зажала нос, из которого всё никак не переставала течь горячая кровь.
Заставив себя подняться, она заметила у самой двери наполовину отклеившийся, колышущийся от сквозняка пожелтевший листок бумаги. Это был талисман, наклеенный её бабкой — самой известной шаманкой на острове Тэман.
Проклятые суеверия. Да что в них вообще такого?
Не в силах сдержать вспыхнувшее раздражение, Джу А грубо сорвала вяло трепыхающуюся старую бумажку. Скомкала как попало и швырнула в мусорное ведро. Бабка, конечно, придёт в ярость и начнёт допытываться, кто это сделал, но не всё ли равно? Так или иначе, для неё она всегда будет лишь паршивой, приносящей несчастья внучкой.
Пока Джу А предавалась мрачным мыслям, со двора вдруг донёсся гневный крик:
— Хватит нести чушь! А ну пошли вон отсюда!
Громкий голос, нарушивший ночную тишину, был полон ярости.
Бабка? Неужели в такой час кто-то пришёл? На кого она так орёт?
Не на шутку озадаченная, Джу А подошла к окну в гостиной и выглянула наружу. На улице стеной лил дождь, которого не было в прогнозе, и там же стояли столь же нежданные гости. Однако из-за плотной пелены ливня разглядеть, кто это, не удавалось.
— Вздумали заявляться посреди ночи и устраивать тут скандал?!
Заинтригованная не смолкающими возмущёнными воплями бабки, Джу А хотела было открыть входную дверь, но передумала и лишь наполовину приоткрыла боковую дверцу, ведущую из кухни. Она боялась, что её заметят и гнев перекинется на неё, но к тому же ей просто не хотелось мокнуть под дождём и ветром. Промокнуть до нитки посреди зимы — верный способ слечь с простудой.
Высунув голову на улицу, она не смогла охватить взглядом весь двор, но сразу поняла, в чём дело.
Бабка, стоя под зонтом, пыталась кого-то прогнать, а её незваная гостья стояла на коленях прямо на мокрой земле и умоляла:
— Госпожа шаманка, бодхисаттва... Умоляю вас, кем бы вы ни были...
— Дорогая, хватит, вставай! Не время для этого! Пошли к Ё Джуну!
Насквозь промокшая женщина, вцепившаяся в штанину бабки, и пытающийся оттащить её мужчина были знакомы Джу А. По правде говоря, на этом крошечном островке их знали все. Они были единственными приезжими, переселившимися сюда с материка, и к тому же самыми богатыми людьми на острове.
Джу А подумала, что эти двое — такие же неуместные здесь гости, как дождь вместо снега в холодном январе. Супруги не верили в шаманизм и с бабкой не ладили.
— Всего один раз! Прошу, помогите нам хоть раз! Спасите нашего Ё Джуна... Умоляю... пожалуйста!
Услышав это, Джу А мигом всё поняла и затаила дыхание. Похоже, Пэк Ё Джун, сын этой женщины — тот самый парень, которого она знала — всё-таки подошёл к роковой черте. В памяти сам собой всплыл образ Пэк Ё Джуна: его бледное лицо и грустная улыбка.
Когда я умру, хочу, чтобы ты стала дочерью для моей мамы.
Пэк Ё Джун был из тех, кто не терял улыбки, даже произнося подобный абсурд. Впрочем, увидеть его без улыбки вообще было редкостью. Он хотел, чтобы люди запомнили его именно таким — улыбающимся.
Он был добрым. Даже слишком добрым. В отличие от неё, он был по-настоящему хорошим человеком... Не влюбиться в него было невозможно.
Когда он ласково смотрел ей в глаза и звал по имени, в его голосе слышалась улыбка, и Джу А казалось, что она снова может дышать — пусть и совсем недолго.
Когда он своим тихим голосом успокаивал её, её охватывало смутное чувство, что даже эту проклятую жизнь на острове можно вытерпеть.
На этом дерьмовом острове, где все ею помыкали, он был единственным, кого она могла любить без страха. Лёжа в холодной постели и проливая слёзы, как и днём ранее, она вспоминала Ё Джуна, и плакать больше не хотелось. Поэтому она втайне снова и снова молилась, чтобы он не умер, чтобы продержался, чтобы завтра она опять смогла увидеть его лицо.
Хотя Джу А и считала бабку — так называемую великую шаманку² острова — мошенницей, хотя и понимала, что всё это безосновательный бред, она каждый день молилась в пустоту с робкой надеждой. Она знала, что Ё Джун уже сам хочет умереть и освободиться от мучительной болезни, но ничего не могла с собой поделать. Чувства к нему затмевали голос разума, и она не в силах была отказаться от этого эгоистичного, противоречивого желания — просто быть с ним рядом.
2. Мансин — уважительное обращение к великой шаманке.
Додумав до этого, Джу А полностью высунулась из-за двери. Как она и опасалась, безжалостные струи дождя ударили в лицо, мгновенно промочив одежду, но девушке было всё равно. Она не могла оторвать взгляд от женщины, которая боролась с бабкой, требовавшей немедленно убираться. Будь воля Джу А, она бы упала на колени рядом с ней и тоже стала умолять о помощи.
— Хотя бы ещё один день... Позвольте нашему сыну прожить хотя бы на день дольше! Я сделаю всё, что скажете. Отдам всё, что попросите. Прошу вас...
— Да отцепись ты от меня!
— Пожалуйста, пожалуйста... Лишь раз, всего один раз... спасите моего мальчика.
Женщина умоляла так отчаянно, что больно было смотреть. Джу А с робкой надеждой взглянула на бабку. Но чуда не случилось. Та с откровенным презрением смотрела на невежественную смертную, которая, по её меркам, пала ниже некуда.
— Где это видано, чтобы можно было оживить того, чьё время уже вышло?! Хватит тут истерики закатывать! Нечего мне тут слезами скверну наводить, пошли вон отсюда!
— Я всё сделаю! Любой обряд, что угодно! Всё, что скажете. Отдам всё, что потребуете. Только сделайте что-нибудь для моего сына. Прошу...
— Я же говорила вам с самого начала.
Джу А молилась, чтобы бабка ответила этим несчастным людям хоть каплю добрее или хотя бы не ранила их так сильно.
— Остров — место, где от покойников избавляться хлопотно. Не обременяйте людей понапрасну и возвращайтесь на материк.
Бросив эти слова, бабка резко развернулась, подошла к входной двери, сложила зонт и энергично стряхнула с него воду.
— В такую погоду спозаранку возить городских... Опять бедняге господину Ко одному отдуваться придётся. А у него в последнее время спина болит. И зачем было тащить сюда ребёнка, который всё равно умрёт? Только людям лишние хлопоты создали. Тьфу.
Выплюнув напоследок всё, что хотела, бабка открыла дверь и скрылась в доме. Лязг поржавевшей от солёного морского ветра двери прозвучал на редкость громко и тяжело.
Ли Джу А, как и застывшие от шока супруги, не нашедшие в себе сил даже разозлиться, стояла не шевелясь и лишь моргала. Казалось, вес горестного молчания, повисшего в холодном воздухе, придавил её к земле. Она не смела заговорить первой.
Первым пришёл в себя отец Ё Джуна, Пэк Чжи Нук. Словно пытаясь подавить невыносимую боль, он медленно закрыл и открыл глаза, а затем умоляюще посмотрел на жену:
— Давай... пока пойдём домой. Со Джон, пойдём домой, там поговорим. Мы же договорились, что отпустим его с улыбкой. А?
— ...Пойдём домой? И что будем там делать? Просто смотреть, как умирает наш сын? Я не могу, дорогой. Я не смогу... Думала, что смогу. Думала, у меня хватит сил отпустить его с достоинством... Я сама знаю, что веду себя как полная идиотка, знаю... Но...
Глядя на супругов, рыдающих в объятиях друг друга под проливным дождём, Джу А закрыла глаза. Видя, как ломаются родители Пэк Ё Джуна, которые всегда держались так уверенно, она вдруг кристально ясно осознала: Пэк Ё Джун и правда умирает. Ё Джун...
Когда эта мысль вновь пронзила её сознание, по всему телу пробежали мурашки. А вместе с тем в ней вскипела жгучая ненависть к бабке.
Как человек, называющий себя служителем богов, может так легкомысленно рассуждать о чьей-то смерти прямо перед лицами родителей умирающего?
Зачем нарочно говорить такие жестокие вещи, чтобы сделать больнее? Потому что семья Ё Джуна — не местные? Потому что они не кланяются ей в ноги, величая «госпожой шаманкой»? Какой бы ни была причина, это было омерзительно. Искра упала на порох гнева, давно копившегося в глубине её сердца. Жажда мести, желание, чтобы бабка понесла заслуженное наказание, смешались с отчаянной потребностью спасти Ё Джуна — это чувство подступило комом к самому горлу.
Я не хочу, чтобы Пэк Ё Джун умер.
Но если уж даже родители Ё Джуна пришли умолять шаманку, то у самой Джу А тем более не было никаких способов его спасти. Погрузившись в мучительные раздумья, она то и дело сжимала и разжимала кулаки, пытаясь справиться с нарастающей тревогой. От мысли, что прямо в эту секунду Ё Джун умирает, у неё дрожали руки. Она и так промокла под дождём, но теперь её пробрал такой холод, будто окатили ледяной водой.
И вдруг Джу А кое-что вспомнила. Она без колебаний подала голос:
— Дом с зелёной крышей на холме.
Супруги, которые, кажется, до этого момента вообще не замечали присутствия Джу А, удивлённо распахнули глаза, всё ещё обнимая друг друга.
Поймав их взгляды, Джу А на миг пожалела о сказанном, но не остановилась. Она заговорила громко и чётко, чтобы её слова не потонули в шуме бьющих о землю капель:
— Сходите в святилище Сонандан³ позади того дома.
3. Сонандан — святилище божества Сонан (духа-покровителя земли и деревни, который отгоняет болезни и злых духов, а также дарует жителям мир и изобилие).
— Святилище? То место, где груда камней вокруг дерева? С чего бы нам туда... Постой, ты давно здесь стоишь?
Поняв, о каком месте говорит внучка шаманки, Пэк Чжи Нук сильнее прижал к себе жену и хмуро сдвинул брови. Он открыто выразил своё недовольство, но Джу А это ничуть не задело.
— Если вы действительно хотите помолиться хоть каким-то высшим силам, идите и просите деда-хранителя деревни⁴.
4. Дед-хранитель (кор. 골맥이할배, кольмэги хальбэ) — божество-покровитель деревни, к которому обращаются во время обрядов с просьбами о богатом урожае, удачном лове и защите от бед. Слово «дед» (или «бабка») здесь означает не кровного родственника, а древнего предка-хранителя.
Никакого деда-хранителя на этом острове наверняка не было. Разве может существовать дух-покровитель там, где собрались одни лишь подлые и жестокие люди? Словно упрекая Джу А за эти мысли, ветви гинкго у ворот с шумом затряслись на ветру. Но девушке было плевать. Она упрямо продолжила:
— Торчать здесь нет смысла. Нашу бабку ничем не пронять.
Джу А сделала вдох, чтобы договорить, но вдруг дождь хлынул с удвоенной яростью. Остров напомнил о себе: налетел свирепый ветер, неся с собой солоноватые капли морской воды.
Сухая ветка, отломленная шквальным порывом, с треском рухнула на землю, а хлёсткие струи дождя били Джу А по щекам, застилая зрение. Казалось, сама природа пытается заткнуть её, не давая сказать больше ни слова. Но Ли Джу А не дрогнула и не отступила. Не обращая внимания на заливавшую рот дождевую воду, она твёрдо закончила:
— Если вы правда готовы пойти на всё...
Джу А посмотрела прямо в побледневшее лицо Со Джон. А затем подняла правую руку, указывая на ворота — точнее, на холм за ними.
— ...то идите туда и молитесь.
После этого странного совета между ними тремя повисло тягостное молчание. Но лишь на мгновение.
Со Джон, казалось, замешкалась, не в силах сдвинуться с места, но вскоре на её лице отразилась непреклонная решимость, и она выбежала за ворота. Пэк Чжи Нук бросил на Джу А полный возмущения взгляд за её дикие слова, но тут же отвернулся.
— Дорогая! Со Джон!
С криком он бросился вслед за женой.
Даже когда они скрылись из виду, Джу А ещё долго стояла на месте под проливным дождём. Она твёрдо опиралась ногами о землю, но к горлу подступала тошнота, словно от жестокой морской болезни.
То святилище Сонандан было заброшено.
Старики говорили, что там обитает божество, охраняющее остров. Сейчас даже они обходили то место стороной, но Джу А слышала, что раньше там частенько проводили обряды. Вот только сама Джу А знала: то, чему они поклонялись, богом не было. Если бы это был бог, бабка не боялась бы его так сильно.
Девушка отчётливо помнила, как в детстве, по неведению отправившись туда играть, получила звонкую пощёчину.
— Ах ты, дрянь бестолковая... Ты хоть понимаешь, что это такое?! Не смей ничего там трогать!
Бабка вопила в исступлении, придя в ярость от того, что её маленькая внучка, едва пошедшая в детский сад, осмелилась дотронуться до обрывков бумаги, обмотанных вокруг дерева.
— Если не хочешь сгубить всех неповинных людей на острове, чтобы ноги твоей там больше не было!
Вместе с жгучей болью от пощёчины в память Джу А врезался и неподдельный ужас, промелькнувший тогда на лице бабки.
Сама Джу А не верила, подобно деревенским старикам, что в том месте кроется некая чудодейственная сила, и не считала, вслед за бабкой, будто там таится нечто жуткое. Для неё это была просто неприятная заброшка, куда незачем ходить — и не более того.
Но всё же... Она не могла избавиться от коварной надежды, что, если островные поверья правдивы и чьи-то молитвы будут услышаны, Ё Джун останется жить. Ей хотелось верить в эту слабую соломинку, в то, что как последнее средство туда стоит сходить и хотя бы попытаться помолиться.
Но вдруг в душу закралось липкое сомнение.
Правда ли я отправила родителей Ё Джуна к святилищу из чистых побуждений, желая спасти только его?
А не для того ли, чтобы насолить бабке, которую трясёт от одной мысли, что чужаки окажутся возле Сонандана? Может, я хочу, чтобы сбылся бабкин страх и все люди на острове передохли? Чтобы она пожалела о своих словах и поступках?
Во рту появился горький привкус от мысли, что она сама — такая же дрянь, как её бабка. Но это чувство промелькнуло и исчезло. Искреннее, доминирующее желание, чтобы Пэк Ё Джун прожил хотя бы на день дольше, быстро заглушило разъедающее изнутри чувство вины.
Заставив себя унять внутреннюю дрожь, она горько усмехнулась, глядя на пёстрые шаманские флаги у ворот.
