Контент удален!

Так текли безмятежные дни их юности. Их отношения развивались гладко, как и подготовка к экзаменам, ради которых они мчались вперёд не оглядываясь.

У Чхон Джуна наверняка и своих забот по учёбе хватало с головой, но он всегда умудрялся опекать и Со Хи. Делал за неё тетради для работы над ошибками, отбирал типы задач, с которыми у неё всегда возникали трудности, и расписывал к ним подробные алгоритмы решения.

К тому же в этой удушающей гонке третьего класса он был для неё не просто напарником по учёбе, но и образцовым парнем.

Ли Чхон Джун оказался куда нежнее и заботливее, чем она могла себе представить. Он каждый вечер провожал её до района, по утрам будил звонками, а в выходные обязательно выкраивал время, чтобы побыть с ней — неважно, чем они при этом занимались. В его мире приоритетом номер один всегда была Ко Со Хи.

Он стал тем, кто посеял слово «стабильность» в её тревожных буднях. Такого покоя она не чувствовала уже очень давно.

Юность Со Хи была похожа на бесконечную пытку: она стояла голая посреди площади, а в неё со всех сторон летели камни. Сжимаясь в комок и терпя удары, она как-то пережила это время, но на сердце остался огромный, уродливый шрам.

Внезапная смерть матери, а затем выжженное на ней клеймо «дочери убийцы» искорёжили её мир. Доброта друзей, забота учителей, интерес парней — всё это теперь вызывало лишь подозрение. Чтобы не ранили её, она первой обрывала все связи, а прятаться за маской ледяного равнодушия стало её единственной защитой.

Но это была лишь глупая самозащита. Глубоко внутри она по-прежнему отчаянно нуждалась в любви и человеческом тепле.

Ли Чхон Джун относился к ней так, будто она была для него самым драгоценным сокровищем. Принимал её целиком, со всеми её колючками. Купаясь в его любви, Со Хи постепенно возвращала себе давно забытое чувство уюта и безопасности.

Она никому не доверяла, но при этом парадоксально молила, чтобы кто-нибудь вытащил её из этого ада. И когда искренность Чхон Джуна коснулась этих застарелых ран, её сердце дрогнуло и больше не могло остановиться.

Проблема заключалась в том, что чем сильнее трепетало сердце, тем больше росла тревога. И эта тревога, свернувшаяся змеёй где-то в груди, с каждым днём лишь увеличивалась в размерах.

А если Ли Чхон Джун всё узнает?

Казалось, она стоит на тонком стекле, которое может треснуть в любую секунду. И чем слаще был покой, который она испытывала, тем сильнее ей перехватывало дыхание от страха — вдруг сквозь это стекло он увидит ту грязную, уродливую правду, которую она спрятала под ногами?

Если он узнает, что надменная Ко Со Хи на самом деле — жалкая, грязная крыса, прячущая свой длинный хвост… Что тогда он сделает?

Всякий раз, когда на неё накатывали эти мысли, Со Хи, словно защищаясь, приходила к одному и тому же искажённому выводу:

Нет, всё нормально. Такого не случится. Мы ведь всё равно не навсегда вместе.

Разница в их успеваемости была очевидной. Нет, Со Хи училась неплохо. Но её результаты сильно зависели от состояния, поэтому оценки скакали. Если всё шло хорошо, она вполне могла рассчитывать на топовые баллы, но стоило один раз оступиться — и она тут же катилась вниз. А вот Ли Чхон Джун уверенно входил в 1% лучших учеников страны. Университеты, в которые они метили, находились в совершенно разных весовых категориях.

Их будущее было как две параллельные прямые, которым не суждено пересечься. Осознание этого факта одновременно расстраивало её и приносило огромное облегчение. Ведь когда они поступят в разные места, они естественным образом расстанутся, и ему незачем будет узнавать, кто она такая на самом деле.

Мне просто нужно оставаться для него «Ко Со Хи — девочкой из хорошей семьи». А когда запахнет жареным, мы просто разойдёмся. И тогда я останусь в его памяти не дочерью жуткого маньяка, а просто когда-то очень красивой бывшей.

Она часто успокаивала себя этой горькой, фальшивой ложью. Это были парадоксальные дни: чем счастливее она себя чувствовала, тем активнее планировала свой побег.

Но вопреки всем этим внутренним терзаниям их будни текли удивительно гладко. Сладкий аромат цветов сменился увяданием, сочная зелень пожухла, и подул холодный, пронизывающий ветер.

Незаметно подкрался страшный ноябрь.

— Вот это — комплексное от простуды. А это — от ринита. Я сказал, что у тебя сильнее всего нос заложен, и аптекарь велел пить по одной такой таблетке вместе с каждым пакетиком от простуды.

Со Хи подняла глаза на Чхон Джуна, который протягивал ей аптечный пакет. Они же только что всё время сидели вместе в читальном зале — когда он вообще успел сбегать в аптеку?

Резкие перепады температуры всё-таки добили её организм, и она слегла. А в сочетании со стрессом, ведь до Сунына оставалось всего десять дней, тело просто не выдержало.

Чхон Джун, который весь день не находил себе места, глядя на её мучения, в итоге притащил лекарства.

— Всё ещё сильно болит?

Со Хи вяло кивнула.

— Немного.

— А где именно и как? Конкретнее.

— Да просто… ломает, как при простуде.

— Ломает?

Чхон Джун непонимающе вздёрнул бровь. Он смотрел на неё так, словно она заговорила с ним на суахили.

— Ну, знаешь, как бывает. Знобит, всё тело ноет, будто палками побили, и голова слегка кружится. Типичная простуда.

Несмотря на её объяснения, Чхон Джун лишь плотно сжал губы и пару раз медленно кивнул. Но в его глазах читалась полная растерянность человека, не способного осознать чужой опыт.

— Ты… только не говори, что ты никогда не болел простудой?

Услышав её полный недоверия вопрос, Чхон Джун после секундной паузы спокойно кивнул:

— Ага.

— Серьёзно?

— Ага.

— И с температурой никогда не лежал?

— Нет.

— Быть такого не может.

Чхон Джун слегка пожал плечами.

— Правда, никогда. Ну, горло могло першить, или кашлял, если поперхнусь, но чтобы прямо с температурой или ломотой лежать — такого не было. Ни разу в жизни.

Со Хи смотрела на него так, будто увидела инопланетянина.

Что это вообще за мутант?

— У тебя что, эволюция где-то не там свернула? Как человек может вообще не болеть?

— Ну, я просто от природы крепкий, — небрежно бросил он и почесал щёку указательным пальцем.

Говорят же, дураки не болеют. Видимо, не врут.

Переругиваясь на ходу, они незаметно дошли до переулка рядом с её домом. Остановившись на их привычном месте для прощаний, Чхон Джун с неохотой сжал её руки и затянул свою долгую шарманку:

— На сегодня хватит. Выпей таблетки и сразу ложись спать. И не вздумай сидеть за учебниками — только сделаешь хуже, а завтра вообще встать не сможешь. К столу даже не подходи. Поняла меня?

Она слушала его и думала: ну чисто папаша. Ей, никогда не получавшей подобной заботы и любви даже от родного отца, его чрезмерная опека была до странности непривычна.

— Поняла я, поняла.

Со Хи невольно прыснула, закусила губу и сунула аптечный пакет в карман.

— Я пошла.

Она лениво махнула ему рукой и уже собиралась развернуться. Но в ту же секунду его рука метнулась к ней, перехватила за предплечье и развернула обратно.

— И всё? Просто так уйдёшь? — спросил он, наклоняясь к ней.

— А как ещё?

Чхон Джун медленно подался вперёд, сокращая расстояние до недовольно ворчащей Со Хи.

— Кто ж так сбегает-то.

Его огромные ладони привычно обхватили её лицо.

Они встречались уже полгода, и для Со Хи подобные прикосновения стали обыденностью. Но сегодня его руки как-то по-особенному ласково и настойчиво мяли её щёки.

— Ты как рисовый пирожок, так бы и съел, — пробормотал он.

— Пусти.

Она попыталась закрыть щёки руками и сердито зыркнула на него, но он лишь низко рассмеялся и сжал её лицо ещё сильнее. Из-за этого губы Со Хи вытянулись уточкой. Зрелище было наверняка комичным, но во взгляде Чхон Джуна, прикованном к её губам, разгорался какой-то странный, тёмный огонь.

Кадык на его шее судорожно дёрнулся. Сглотнув, он медленно склонил голову и начал приближаться.

— Простудишься…

— Говорю же, меня простуда не берёт.

— Потому что ты дурак.

— Точно.

Со Хи вздрогнула и инстинктивно вжала голову в плечи.

Чмок.

Его пухлые, горячие губы коснулись переносицы. По сравнению с тем, каким тяжёлым и многообещающим был его взгляд, это прикосновение оказалось обескураживающе невинным. И всё же этот мягкий след, оставшийся на коже, упорно цеплялся за её мысли, заставляя сердце щекотно трепетать.

Ведь ещё совсем недавно это был лоб. Этот парень, который на прощание всегда целовал её в макушку или в лоб, сегодня впервые спустился ниже — до самого носа, расширяя свою территорию.

— Ну как, интересно? Хочешь узнать, куда я спущусь в следующий раз?

Его потемневшие глаза, из-под полуопущенных век, на этот раз совершенно откровенно остановились на её губах.

Он притворялся расслабленным и шутил, но Со Хи прекрасно видела: сейчас он из последних сил держится, чтобы не переступить черту, которую сам же для себя и очертил. И лучшим доказательством этому были побелевшие костяшки на его руках — так сильно он сжимал пальцы, хотя лицо оставалось непринуждённым.

Со Хи сделала вид, что не замечает его докрасна вспыхнувших ушей, и поспешно перевела тему:

— Если ты ещё и сляжешь, что мы делать будем?

— Если бы мог, уже заразился бы. Я же доел твой жареный рис в столовой.

А ведь и правда.

Она так привыкла к тому, что он молча доедал всё, что она не могла осилить, что совсем забыла об этом.

Надув губы, Со Хи на этот раз уже окончательно развернулась.

— Я пошла.

Только тогда Чхон Джун выпрямился. Словно пересохнув от жажды, он облизнул губы.

— Слушайся меня. Таблетки — и сразу в кровать!

— Да поняла я!

Спрятав руки в карманы школьного пиджака, Со Хи тихо буркнула себе под нос:

— …Ворчун.

Чхон Джун проводил её взглядом, и над переулком разнёсся его заливистый, счастливый смех.