— Что вы имеете в виду, мисс Эмили?
Он до сих пор не знал правды. Настоящей причины, по которой я когда-то сблизилась с ним.
— На самом деле я искала встречи со злым духом из номера 333... — я слегка прикусила губу и закончила мысль: — …и для этого цинично использовала вашу искренность.
Глаза лорда Генри округлились от изумления. Я без утайки выложила ему все от начала и до конца.
— Елена Блаватская организовала то заседание научного общества лишь с одной целью — свести нас вместе.
Я подробно объяснила, как с помощью своей давней подруги срежиссировала наше знакомство. Как заманила его на это наспех созванное собрание, как намеренно привлекала его внимание и ловила на себе его взгляды. И как, в конечном счете, приняла его серьезное предложение руки и сердца.
— Я попросту играла вашими чувствами, Генри.
На сердце навалилась тяжесть, словно грудь сдавило массивной каменной плитой. Нахлынуло удушающее чувство вины за то, что я растоптала искренность этого человека, который всю жизнь отчаянно боролся с роковым проклятием, но умудрился сохранить благородство и праведность. Из-за этого я никак не могла подобрать слова для извинения, но выражение лица Генри Джекила, вопреки моим ожиданиям, вдруг просветлело.
— Значит… вы не держите на меня зла за то, что случилось?
— Что?
— За то, что я… — Молодой человек на мгновение запнулся, а затем с видимым усилием договорил: — …что я, будучи одержимым злым духом, превращался в Эдварда Хайда и совершал все эти бесчинства.
«Бесчинства». Что ж, он подобрал удивительно точное слово. Обитая в теле Генри Джекила, Эдвард Хайд творил вещи, идущие вразрез со всеми законами морали и человечности, однако… Если подумать, в обычных обстоятельствах все могло закончиться куда катастрофичнее.
К счастью, он умудрился удержаться на самой грани и не переступить закон. Судя по всему, врожденное, глубокое чувство морали самого Генри Джекила до последнего сдерживало порочные и свирепые инстинкты Хайда.
— Я ведь уже говорила вам, Генри: в этом нет вашей вины. И меня это ничуть не отталкивает.
Я вложила в эти слова всю твердость и искренность, на которую была способна, однако Генри смотрел на меня так, словно все еще не верил своим ушам.
— Вы правда… готовы принять ту мою темную сторону, которую я сам в себе ненавижу и не могу признать? Принять меня таким, какой я есть?
Это не твоя вторая сторона, а всего лишь тень злого духа, — хотела сказать я. Мне безумно хотелось озвучить эту мысль, но я вовремя осеклась, понимая, что молодому человеку, который смотрел на меня с такой невыразимой скорбью, эти слова сейчас не принесут утешения.
— Генри, все люди по своей природе слабы. А потому… — я решила зайти с другой стороны, чтобы приободрить его. — Почему бы вам для начала просто не признать те темные, чуждые желания, что порой вскипают на самом дне вашей души?
Генри не мигая уставился на меня. По его потемневшим глазам было совершенно невозможно прочесть, о чем он сейчас думает.
— Попробуйте принять их такими, какие они есть. В каждом из нас заложены и добро, и зло. И именно эта вечная борьба, попытки удержать баланс между двумя крайностями и обуздать себя… разве не это делает человека человеком?
Генри Джекил потрясенно округлил глаза, словно подобная мысль никогда прежде не приходила ему в голову.
— Не нужно постоянно душить свои порывы, попробуйте иногда прислушаться к ним. Разумеется, потакать им во всем нельзя, но порой нам просто необходимо быть честными с самими собой.
— Эмили… — он тихо выдохнул мое имя. То, как отчаянно он пытался совладать с бурей переполнявших его эмоций, показалось мне на удивление милым и даже трогательным.
— А вы знаете, что это первый раз, когда вы назвали меня просто по имени, отбросив официальное «мисс»?
От моих слов он мгновенно залился краской, но секунду спустя его взгляд вдруг стал предельно серьезным.
— В таком случае, прямо здесь и сейчас, всего один-единственный раз…
Теряясь в догадках, что он задумал, я посмотрела ему прямо в глаза.
— …позволите ли вы мне обнажить перед вами мое истинное желание?
— Что?..
В глубине его глаз, напоминавших иссиня-черное ночное море, явственно полыхнуло обжигающее пламя первобытной страсти. На мгновение мое сердце пропустило удар, а тело сковало приятное напряжение, однако забирать свои слова назад было уже поздно. Слово не воробей.
— Что ж, дерзайте.
Стоило мне озвучить это разрешение, как лорд Генри решительно шагнул вперед и склонился ко мне. Его движения оставались безупречно учтивыми и обходительными, однако взгляд, горевший под хищным изломом бровей, сделался пугающе плотоядным — так дикий зверь смотрит на желанную добычу. От этого мужчины сейчас настолько мощно веяло животным магнетизмом и силой, что мне внезапно стало нечем дышать.
Длинная тень накрыла меня с головой, заставив на мгновение оцепенеть, и в ту же секунду широкая ладонь бережно накрыла мою руку. Раздался едва слышный звук поцелуя — горячие, мягкие губы нежно прильнули к тыльной стороне моей ладони.
И ради этого стоило так нагнетать атмосферу? Всего лишь поцелуй руки, — мысленно хмыкнула я.
Не подавая виду, что растеряна — или, упаси Боже, слегка разочарована, — я плавно высвободила пальцы из его захвата. Мои недавние опасения теперь казались откровенно смехотворными, чего нельзя было сказать о самом Генри Джекиле, который умудрился раскраснеться до самых кончиков ушей.
— Я… ну… то есть… Я просто пытался быть с вами предельно честным. Простите, я ведь не оскорбил вас?
Наблюдать за тем, как этот рослый, статный красавец стоит с пунцовым лицом и отчаянно запинается, было до неприличия запрещенным приемом — настолько очаровательно он выглядел.
— Генри, — с моих губ само собой сорвалось: — Пусть наша притворная помолвка осталась в прошлом, почему бы нам впредь не поддерживать общение как добрым друзьям?
— Вы… вы правда мне позволите?
— Разумеется.
Лицо его озарила искренняя, лучезарная улыбка.
— Неужели вы так рады?
Заметив, как уголки его губ поползли к самым ушам, я позволила себе беззлобно поддразнить его. Молодой человек смущенно опустил голову и тихо пробормотал:
— Возможность и дальше видеться с вами — это уже огромное благо… Но само осознание того, что для меня еще не все потеряно и призрачный шанс все же остался, делает меня абсолютно счастливым.
В этот миг лорд Генри был настолько трогателен, что мне, признаться, стоило колоссальных усилий подавить внезапный порыв обнять его.
Вот только я сейчас не в том положении, чтобы впускать кого-то в свою жизнь, — мрачно напомнила я себе.
И дело было вовсе не в неугасающих чувствах к Рэндольфу. Мой муж погиб больше десяти лет назад. Все воспоминания о нем давно превратились в блеклые, истертые временем осколки, а бурные, ослепительные эмоции тех лет я самолично похоронила в самых потаенных закоулках души. И все же мое сердце сейчас напоминало иссушенную, растрескавшуюся от зноя пустыню.
У меня попросту нет права и душевных сил слепо вверяться такому эфемерному и зыбкому чувству, как «любовь». И даже если кто-то одарит меня чистой, бескорыстной любовью, в конечном счете я неизбежно отвечу ему болью и разочарованием.
Разве в моем положении позволять себе рассуждения о высоких чувствах — это не высшая степень лицемерия и обмана?
Я горько усмехнулась своим мыслям. Впрочем, самое главное сделано: злой дух Эдди окончательно изгнан из тела Генри. Свою задачу я выполнила.
— Пожалуй, мне пора, — произнесла я, поднимаясь с кресла.
***
Генри услужливо поддержал Эмили, когда она, слегка покачнувшись, поднялась с кресла. Затем он неловко отступил на шаг и добавил:
— В таком случае я вас больше не задерживаю.
— Спасибо, Генри. — Эмили еще раз обернулась к нему и лучезарно улыбнулась. — До встречи.
С этими словами она переступила порог и вышла из номера.
Даже после того как ее силуэт растаял в коридоре, а тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась, Генри еще долго не мог отвести от нее взгляда.
В его мыслях все еще отчетливо жил едва уловимый аромат фиалок, исходивший от ее руки, и воспоминание о прикосновении к коже — нежной, как у младенца, но таящей в себе обжигающее тепло.
— Ха-а… — он шумно выдохнул, пытаясь успокоить учащенное сердцебиение и совладать с нахлынувшим чувством тоски.
Случайно повернув голову, он наткнулся взглядом на собственное отражение. Генри решительно подошел к большому настенному зеркалу и замер.
Из зазеркалья на него смотрел крепкий мужчина с крупными, натруженными руками — это статное, мощное тело он унаследовал от деда. Волевые, резко очерченные черты лица, как говорили, точь-в-точь повторяли облик его отца в молодые годы, а в темно-синих глаза застыла глубокая, меланхоличная печаль.
Внимательно всмотревшись в собственное лицо, он тихо пробормотал под нос:
— Жалкое зрелище.
Следы недавних слез на щеках, тронутых легкой темной щетиной, смотрелись нелепо, напрочь лишая его привычного мужественного шарма. Однако, глядя на себя такого, Генри вдруг хищно оскалился. Тонкие алые губы скривились в издевательской ухмылке, и выражение его лица принялось стремительно, пугающе меняться. Спустя мгновение…
— Чертовски недурно, — раздался шепот. Голос стал заметно ниже, в нем появилась хрипотца и характерный, грубый акцент, присущий выходцам из лондонских трущоб.
Генри — вернее, теперь уже Хайд — лениво облизнул пересохшие губы, сокрушаясь, что Эмили ушла так быстро.
— Хотя то, что этот чистоплюй ограничился жалким поцелуем руки, — просто верх идиотизма.
Для Хайда эта женщина была едва ли не спасительницей. Мало того что она уничтожила и изгнала злобный дух папаши, который пытался окончательно прибрать к рукам тело Джекила, так теперь еще и сам Джекил стал куда шелковее.
Сложно было сказать, в какой именно момент контроль над телом перешел к Хайду. Но одно можно было утверждать наверняка.
«Почему бы вам для начала просто не признать те темные, чуждые желания, что порой вскипают на самом дне вашей души? Попробуйте принять их такими, какие они есть».
Порочные желания Хайда, таившиеся в глубинах подсознания Генри Лэнгема. Именно благодаря словам Эмили управлять строптивым эго «Джекила» теперь стало в разы проще.
Отныне они с Джекилом могли сосуществовать во вполне сносном согласии. Больше не нужно было вести ожесточенную, изнурительную войну за право обладания плотью, как в прежние времена; достаточно просто делить контроль и сменять друг друга по мере необходимости.
В конце концов, старик Эдвард послужил лишь катализатором.
Эдвард Хайд — родной отец Генри Джекила. Тот самый ублюдок, который когда-то насильно вживил собственное сознание в разум маленького сына и помыкал им, а после своей кончины обратился в злого духа, не отходящего от Джекила ни на шаг.
Хайд презрительно скривился, разглядывая в зеркале свое лицо, столь сильно напоминавшее Эдварда Хайда в его лучшие годы.
— Премного благодарен за то, что произвели меня на свет… чертов папаша.
Если первым наследством, которое Генри получил от этого мусора, была на редкость привлекательная, благородная внешность… то появление меня, великого Хайда, позволяющего с этим самым ангельским личиком проворачивать любые грязные дела за чужими спинами, — это ли не второе наследство?
Генри Джекил Лэнгем рос глубоко несчастным ребенком. Он рано лишился матери, жестокий отец использовал его в собственных целях, а новоиспеченные родственники то и дело изводили нападками и упреками. Было бы противоестественно, если бы в израненном сердце маленького мальчика не затаилась глухая, непроглядная тьма.
И когда в разум ребенка бесцеремонно вторглось сознание Эдварда Хайда, пытавшееся подчинить его себе, оно лишь пробудило и всколыхнуло эту внутреннюю тьму.
Именно так на свет появилась вторая личность — Хайд. Для забитого мальчика, зажатого в тиски строгой, архаичной пуританской морали, этот внутренний двойник стал единственной лазейкой и спасительным выходом.
«Генри, ты — несмываемый позор нашего рода! И как только благословенная Ария умудрилась разродиться столь никчемным существом?»
Барон Уилфред Лэнгем — старший брат покойной Арии, за душой у которого не было ничего, кроме громкого аристократического титула, — при каждой встрече упивался возможностью побольнее растоптать чувства сироты. И всякий раз, когда доведенный до отчаяния Генри забивался в самый дальний угол пыльного чердака и горько плакал, пытаясь унять душевную боль, на арену выходил Хайд, забирая контроль над телом.
«А-а-а-ах! Какая тварь подбросила мне в тарелку дохлую крысу?!»
Конечно, подобные каверзы были несопоставимы с теми обидами, что претерпевал мальчик, но это позволяло Хайду хоть немного выпустить пар. И подобных случаев в их общем детстве было пруд пруди.
В годы учебы в закрытом пансионе один из учеников прознал про грязные слухи, порочащие происхождение Генри, и принялся вовсю глумиться над ним, распуская сплетни по всей школе.
Пока благонравный «Джекил» запирался в своей комнате и со слезами на глазах читал молитвы, пытаясь смирить гордыню, Хайд без лишних раздумий отправлялся вершить скорый и жестокий суд. К примеру, просто впечатывал наглого обидчика лицом в пол, превращая в кровавое месиво губы, посмевшие изрыгать эту мерзость.
— Г-генри… умоляю, пощади… Я был не прав, убери… убери ногу!..
— Надо же. А когда я пару часов назад просил тебя закрыть рот, ты весело гоготал и плевал мне в лицо, разве нет?
Перед лицом Генри — вернее, обуянного жаждой крови Хайда, чьи глаза бешено полыхали первобытной яростью, — спесивые мальчишки мгновенно осознавали, как выглядит истинный, безжалостный хищник.
— Но стоило нам поменяться местами, как ты тут же запел по-другому. Какая жалость.
Когда Хайд давал волю своей ярости, он искренне, безудержно наслаждался моментом. Именно благодаря этому невидимому защитнику школьные годы Генри Лэнгема в какой-то момент потекли куда спокойнее и безопаснее… Пусть сам наивный юноша до сих пор даже не догадывался о подлинной причине этих внезапных перемен.