— Если бы я тогда забрал тебя к себе и вырастил сам...
— Дядя...
— Эти проклятые мерзавцы… — Он сжал кулаки и до боли стиснул зубы. — Десять лет назад я отдал тебя им лишь потому, что хотел для тебя роскоши и достатка. Знай я, что они задумают выдать тебя замуж за шестидесятилетнего старика, ни за что бы не отпустил. Сам бы тебя вырастил, честное слово...
— Все это уже позади. — Шанталь горько улыбнулась, пытаясь его успокоить. — Как бы там ни было, сейчас у меня все хорошо. Так что и вам, дядя, пора забыть об этом.
Она ласково погладила его по руке. Мужчина тяжело вздохнул и кивнул.
— Да, верно... Незачем снова ворошить дурные воспоминания. Как у тебя дела в театре? Довольна новой ролью?
— Еще бы!
Шанталь оживленно заговорила о репетициях. Ноам с улыбкой слушал ее щебетание, однако вскоре озабоченно вздохнул:
— Но, милая, у Ипполиты ведь совсем мало сцен. Да и погибает она слишком рано... Я же не раз говорил: захочешь — могу дать тебе роль поважнее.
— Дядя!
От ее возмущенного возгласа он смущенно замолчал.
— Да нет, я просто к слову... Твоих способностей давно хватило бы и на главные роли.
— Я же просила: никто в театре не должен знать о нашем родстве! Так что, пожалуйста, ровным счетом ничего не предпринимайте.
После ее настойчивого предупреждения он примирительно поднял руки:
— Ладно-ладно. Я и так молчу и делаю вид, будто мы незнакомы. Не беспокойся.
Дядя Шанталь, Ноам Берже, владел оперным театром «Кассиано». Десять лет назад он выкупил его и с тех пор сам вел все дела. Через несколько лет он овдовел и остался совсем один, поселившись в небольшом доме неподалеку от театра.
С первого дня в театре Шанталь скрывала их родство. Знал о нем лишь ее друг Рей; даже соседка по комнате Мари ничего не подозревала.
— Тогда хотя бы возьми у меня немного на карманные расходы. В межсезонье ведь жалованья не платят.
— Я уже не раз говорила, что не возьму ни гроша. — Шанталь мягко улыбнулась, словно заранее знала, что он снова заведет этот разговор. — Я ушла из графского дома с твердым намерением жить своим трудом. Если бы я хотела сидеть у вас на шее, то не стала бы пробиваться на сцену сама. Я вполне способна о себе позаботиться, так что не переживайте. Лучше вы...
Она осеклась и прикусила губу.
Сейчас Ноаму и самому было не до карманных денег для нее. Содержание театра давно ввергло его в серьезные финансовые затруднения, и Шанталь прекрасно это знала.
Причин хватало: «Кассиано» приходилось соперничать с новым современным театром, недавно построенным в Равенне. Но дело было не только в конкуренции.
Став владельцем театра, Ноам решил покончить с порочными обычаями, давно прижившимися в этой среде. Одним из самых позорных была почти открытая проституция среди танцовщиц.
Искренне любя искусство, Ноам всей душой презирал подобные нравы. Он не мог запретить артисткам принимать покровительство меценатов, однако твердо решил оградить совсем юных балерин от такой участи.
Благие намерения дорого ему обошлись. Многие богатые покровители, узнав о его решении, перестали поддерживать театр, а танцовщицы, желавшие зарабатывать больше, ушли в другие труппы. Положение «Кассиано» с каждым днем ухудшалось.
Вот почему Ноаму приходилось терпеть любые выходки Катрин: за ее спиной стоял влиятельный покровитель, граф Раниэ. Уйди Катрин в другой театр, помощь графа тут же прекратилась бы, и «Кассиано» оказался бы на грани краха.
— ...Лучше вы берегите здоровье и не перерабатывайте, — закончила Шанталь.
Она не могла признаться, что знает о плачевных делах театра: это наверняка задело бы его гордость.
— Кстати, вы в последнее время выглядите нездоровым.
Приглядевшись, она и впрямь заметила, как сильно он побледнел: лицо осунулось, а губы почти потеряли цвет.
— Вы точно хорошо себя чувствуете? Ничего не болит?
— Вот еще! — со смешком отмахнулся он. — Знаю я твои уловки! Заговариваешь мне зубы, чтобы заставить бросить пить. Я отродясь ничем не хворал, даже простуды ни разу не подхватил, так что не выдумывай!
— Вот и берегите это здоровье, пейте поменьше, — не упустила случая поддеть его Шанталь.
Ноам добродушно расхохотался.
— Не волнуйся. Я еще проживу долгую жизнь — и за себя, и за твоих родителей. Только потом не сбегай от меня, когда тебе надоест ухаживать за дряхлым стариком.
После этого они еще долго сидели за столом и неспешно беседовали, вспоминая тех, кто слишком рано ушел из жизни, и понемногу врачуя душевные раны друг друга.
Когда за окном стояла глубокая ночь и все приготовления ко сну были закончены, Шанталь ласково поцеловала дядю в щеку.
— Вы устали, так что ложитесь скорее спать. До завтра, дядя.
— И тебе добрых снов, милая.
Шанталь уже взялась за дверную ручку, когда Ноам окликнул ее:
— Биби.
Она обернулась.
— Если когда-нибудь ты кого-нибудь полюбишь... ты ведь мне скажешь?
Шанталь удивленно округлила глаза.
Ноам грустно улыбнулся.
— Я не хочу повторить ошибку, которую совершил с твоей матерью. Кого бы ты ни полюбила, я буду на твоей стороне и помогу тебе.
Шанталь тепло улыбнулась.
— Хорошо, дядя. Обязательно расскажу.
***
В комнате, где ей предстояло ночевать, Шанталь присела на кровать и взглянула на медальон, висевший у нее на шее.
Она открыла крышку. С миниатюрного портрета ей улыбалась семья из трех человек — так искренне, словно это счастье должно было длиться вечно.
Память до сих пор бережно хранила яркие картины прошлого: вот мать играет на пианино и поет, а вот отец смотрит на нее тем самым влюбленным взглядом, который с годами не менялся.
Шанталь долго не сводила глаз с портрета, а затем осторожно провела пальцем по родным лицам.
Шарлотта Берже — так звали ее мать.
Когда-то Шарлотта гремела на всю Равенну как выдающаяся сопрано. Необычайный талант проявился у нее еще в юности, и она стремительно взошла на вершину, став первой примадонной города.
Ей прочили долгую карьеру и были уверены, что эпоха Шарлотты продлится не одно десятилетие. Мастерство ее казалось безграничным, а голос называли божественным.
Но однажды она внезапно исчезла, уехав из Равенны с любимым человеком.
Избранником Шарлотты был дворянин из королевства Амарна. Оказавшись в Равенне проездом, он влюбился в певицу с первого взгляда, и она ответила ему такой же пылкой, всепоглощающей страстью.
Однако их чувство, бросившее вызов сословным границам, натолкнулось на жестокое сопротивление. Семья мужчины наотрез отказалась принять «безродную певичку». Единственный близкий родственник Шарлотты, Ноам Берже, тоже выступил против этого союза.
Ноам не верил в искренность холеного аристократа. Он был убежден, что тот, наигравшись, вскоре пресытится и выбросит его сестру, как поступали до него сотни других дворян.
Оказавшись между двух огней, влюбленные решились бежать.
Он отрекся от титула, отказался от причитавшегося ему графского наследства и всего состояния, а она навсегда оставила сцену, которая была для нее целой жизнью.
Проделав долгий путь, они обосновались в небольшом портовом городке Россель.
Через несколько лет у них родилась дочь.
