Контент удален!

Глава 16.

 

Прощаясь, Энид встретилась с Марком взглядом, взяла его за руку и вложила в нее дневник Гейлин, Марк замер в изумлении. Теперь в его руках были слова матери, которую он никогда не знал, их передала ему бабушка — женщина, о существовании которой он до сегодняшнего дня даже не подозревал.

Пока Айви везла его обратно в город, он хранил молчание, вглядываясь в ночную тьму, которую прорезали лишь узкие лучи фар фургона. Когда на Мейн-стрит, всего в квартале от заведения «У Тив», где он оставил свою машину, Айви притормозила, он наконец заговорил:

— Айви, спасибо, что отвезла меня туда сегодня. Не знаю, как бы я справился со всем этим в одиночку.

Когда она прибавила газу и проехала мимо бильярдной, Марк воскликнул:

— Эй! Мы только что проехали мою машину.

— Видел «Форд», припаркованный на углу?

— Нет.

— За рулем — Эрли Томпсон, один из помощников О-Боя.

— И ты думаешь… что? Что он выслеживает меня?

— Вполне возможно. Он на машине без опознавательных знаков, сегодня вечер воскресенья, в центре всё закрыто, а твоя машина — единственная, кроме его, на всей улице. Может, О-Бой следит за тобой?

— Сомневаюсь. Ты же слышала, что он сказал сегодня утром: он со мной покончил и хочет, чтобы я убирался из города.

— Возможно, в этом-то и проблема. Ты ведь не уехал.

— Да черт с ним. Просто высади меня у мотеля. Заберу машину утром.

— Хорошо. Но можешь поехать ко мне. Мама будет только рада. Она… — Айви свернула за угол к Риверфронту и добавила: — Ой-ой. Похоже, ты стал знаменитостью.

У въезда в мотель, вплотную друг к другу, стояли фургоны теле- и радиоканалов. Вдоль обеих сторон улицы выстроились легковые автомобили и пикапы. Айви остановилась, когда две молодые женщины прошли перед фургоном, направляясь к толпе из трех-четырех десятков человек, собравшихся у входа в мотель.

— Тебе будет чертовски трудно пробраться сквозь эту толпу, — сказала она.

— Думаешь?

— Конечно. Они уже слышали о тебе. Теперь хотят на тебя посмотреть.

— Но они же не знают, как я выгляжу. Если я буду пробираться сквозь толпу не спеша, они подумают, что я здесь по той же причине, что и они: посмотреть на парня, который, по идее, должен быть мертв.

— Думаешь?

— Я просто сольюсь с толпой.

— Нет, не сольешься.

— С чего такая уверенность?

— Потому что ты здесь чужой, Марк. Это сразу видно. Твоя одежда, явно не из «Уол-Марта», а такую обувь, как у тебя, в «Пейлесс» не купишь. Часы — точно не «Таймекс», золото в кольце, скорее всего, 24-каратное, да и стрижку тебе делал явно не Эрни в местной парикмахерской. Признай, Марк. Ты парень из Калифорнии, а не местный. Попробуешь подойти к мотелю — до двери точно не доберешься.

— Спорим на десять долларов?

— Идет. Буду ждать тебя прямо здесь. Вернешься, отдашь десятку, а потом я отвезу тебя к маме. Переночуешь у нас.

Когда Марк зашагал по лужайке, никто, казалось, не обратил на него внимания. Лишь пара человек взглянули на него, когда он подошел к краю толпы. Но стоило ему начать пробираться сквозь людей, как он услышал женский голос: «Это он. Точно он».

— Эй! — крикнул какой-то мужчина. — Ты ведь Ник Харджо, верно?

Через несколько секунд толпа сомкнулась вокруг него. Вспышки камер ослепляли, а прямо перед лицом оказались ручные видеокамеры и микрофоны.

— Мистер Харджо, где вы были с 1972 года?

— Можете ли вы опознать своих похитителей?

— Вас все эти годы держали в плену?

Лица для Марка слились в одно размытое пятно, люди прижались к нему так плотно, что он чувствовал исходящее от них тепло.

— Ваша рука пострадала во время…

— Мистер Харджо, мой журнал поручил мне…

— Ники Джек, я жил по соседству с вашей тетей, когда…

— Можно автограф для…

Марк попытался пробиться сквозь толпу, но кто-то ударил его по лодыжке, чья-то рука вцепилась в волосы, а локоть ткнул в ребра.

Вырвавшись, он бросился бежать к фургону Айви, но не успел добежать — преследователь схватил его за рубашку на спине, разорвав ткань от воротника до самого рукава.

Двигатель фургона уже работал, Марк едва успел запрыгнуть внутрь, как Айви вдавила педаль газа в пол, и машина резко рванула за угол.

— Боже мой, — выдохнул Марк, хватая ртом воздух.

— Ну что ж, ты был прав. Ты просто идеально вписался, не так ли? — Айви протянула руку, требуя обещанную плату.

— Вряд ли ты примешь чек? — спросил он.

— Ни за что на свете.

— А если я приберусь в твоем фургоне? Уверяю, эта работа стоит дороже десяти долларов.

— А что не так с моим фургоном?

— Да здесь черт знает что творится! Хлама больше, чем…

— Эй, это не хлам. Это мои вещи. Они дают мне свободу.

— В смысле?

— Здесь есть всё, что мне нужно. Если однажды утром я решу отправиться дальше — просто хватаю зубную щетку, ключи и была такова.

— Куда «дальше»?

— В следующее место.

 

                                                                        ***

— Конечно, я не против, Марк, — сказала Тив. — Мы подготовим диван-кровать в гостиной. Надеюсь только, что вся эта суматоха утихнет и мы наконец сможем отдохнуть.

— Какая суматоха? — спросила Айви.

— Ой, у меня тут перебывало столько народу, больше, чем поместилось бы в мою джакузи!

— Мам, у тебя же нет никакой джакузи.

— Ну да, но, если бы была — все они туда точно бы не влезли.

— Сколько того лекарства от кашля ты приняла?

— Не помню. От него голова немного пошла кругом.

— Еще бы.

Тив вытащила пачку бумажных платочков из кармана халата, чихнула и высморкалась.

— Нет ничего хуже простуды.

— Это точно. А теперь скажи: что это были за люди, которые никак не могли уместиться в джакузи, которого у тебя, кстати, даже нет? — спросила Айви.

— Ну, дай подумать… Сначала заглянул Амакс Доусон, потом приехали две женщины на машине телеканала, из-за этого сбежались все соседи. Заезжал О’Бой, оставил одного из своих помощников дежурить у дома, тот простоял там больше часа. А еще Опал Хеден — она теперь председатель женского комитета, хочет устроить в твою честь парад, Марк.

— Здорово. — Марк оперся локтем на кухонный стол и подпер подбородок рукой. — Парад. Просто замечательно.

— А еще приходил пастор из Первой баптистской церкви, хотел обсудить особое богослужение, которое он готовит, чтобы торжественно вернуть тебя в лоно общины.

Раздался телефонный звонок. Айви хотела подойти к аппарату, но Тив остановила ее жестом:

— Пусть автоответчик ответит.

После третьего гудка из динамика раздался мужской голос:

— Это снова Брэндон Миллер из «Дейли Оклахоман». Мне так и не удалось связаться с Ником Харджо. Передайте ему, пожалуйста, мой номер: 555 782-6500. Спасибо.

Когда запись оборвалась, Тив заметила:

— Я разговаривала с ним пару часов назад, а это уже третье сообщение. Настойчивый парень, хотя и повежливее некоторых других.

— Каких еще других?

— Один мужчина уверял, что он — Джеральдо Ривера, хотя я сомневаюсь, еще звонила женщина из «Нэшнл энквайрер», какой-то парень представился сотрудником программы «Доброе утро, Америка»…Один кинорежиссер из Флориды говорит, что хочет снять фильм о твоей жизни.

— О, господи, — отозвался Марк. — Пусть это будет просто дурной сон.

— Не падай духом, Марк. Думаю, на этом можно неплохо заработать, — ухмыльнулась Тив. — Женщина из «Нэшнл энквайрер» предложила мне пятьсот долларов за историю и несколько фотографий.

— Требуй тысячу, Тив.

— Слушай, еще кое-что странное. Звонила некая Лантана Митчелл, говорит, хочет написать о тебе книгу.

— Найдется немало желающих нажиться на всей этой истории, — заметила Айви.

— Да, но вот что интересно: эта Митчелл была здесь в семьдесят втором, писала заметки для «Талса уорлд». Поговаривали, что у нее тогда был роман с О-Боем, но слухов ходило столько, что пойди разбери, правда это или нет.

— Мне очень жаль, — сказал Марк.

— За что?

— За то, что так перевернул вашу жизнь.

— Да брось, Марк, ты же ничего плохого не сделал. К тому же ты — самое захватывающее событие в наших краях с тех пор, как Айви вернулась домой беременной.

— Ну, рада, что моя беременность хоть как-то оживила нашу маленькую общину.

— Да шучу я, милая! — Из глубины дома донесся глухой стук.

— Что это было?

— Сейчас посмотрю. — Айви вошла в гостиную, и в этот момент за стеклянными раздвижными дверями, ведущими на патио, вспыхнула фотовспышка. — А ну пошел вон! — крикнула она вслед фигуре, удалявшейся по заднему двору.

— Ты в порядке? — окликнул Тив.

— Да. — Айви задернула шторы и вернулась на кухню. — Какой-то тип меня сфотографировал.

— Может, это та самая женщина из «Нэшнл энквайрер»?

— Точно. Весь день просидела в засаде за твоими бегониями, надеялась сделать снимок Марка.

— А зачем ей тебя фотографировать?

— О, они найдут способ вплести меня в эту историю. Заголовок будет примерно таким: «Беременная женщина, укрывающая давно пропавшего кузена, обнаружила на своих растяжках лицо Человека-паука».

— Айви, ну как тебе такое приходит в голову? — рассмеялась Тив.

— Пойду проверю, всё ли заперто, а то еще проберется кто-нибудь с камерой. — Айви начала с окон и дверей на кухне, а затем скрылась в коридоре, ведущем к спальням, как раз в тот момент, когда на Тив напал приступ чихания.

— Принести тебе чего-нибудь? — спросил Марк.

— Пожалуй, стакан воды.

Когда Тив отдышалась, она спросила:

— Ну, рассказывай, какое у тебя сложилось впечатление об Энид?

— Знаешь, мы оба чувствовали себя немного неловко. Я толком не знал, что сказать. Да и она была довольно молчалива.

— Наверное, была в таком шоке, что слов не находила. Хотя она и сама по себе тихая, застенчивая. Но пусть это тебя не обманывает: она сильная женщина, многое пережила. Горя на ее долю выпало немало. Ее младший сын, Дэвид, утонул в семь лет. Потом она потеряла Гейлин, свою единственную дочь… А еще — тебя, своего первого внука. Остались у нее только Джеймс и Нейви — два брата, непохожие, как сахар и соль. Джеймс — добрый, внимательный, надежный. Полная противоположность Нейви. И надо же такому случиться — любимчиком у нее был именно Нейви.

— Почему?

— Не знаю, но такое часто бывает. Матери почему-то всегда больше любят «паршивых овец». Может, им кажется, что именно такие дети больше всего нуждаются в любви. Но пойми меня правильно: я ничуть не держу зла на Энид. Совсем. Она относится ко мне как к родной дочери, куда лучше, чем моя собственная мать. Я ее просто обожаю.

— Опять обо мне говорите? — спросила Айви, возвращаясь из коридора.

— Естественно, о тебе.

—Заперла все двери, заложила окна, запустила в ров свежих аллигаторов и спустила собак. Думаю, на ночь мы в безопасности.

Тив кашлянула…пока глаза её не наполнились слезами.

— Мам, голос у тебя ужасный, да и выглядишь ты не лучше. Если к утру не станет легче, пойдешь к доктору Брутону.

— Ой, милая, это просто простуда. Нужно дать ей пройти самой. Пожалуй, пойду-ка я в постель. Марк, пусть Айви поможет тебе с диваном-кроватью. С ним вечно приходится повозиться.

— Хорошо.

— Спокойной ночи, вы двое.

— Отдыхай как следует, Тив.

— Я загляну к тебе позже, мам, проверю, жива ли ты еще.

— Нет, ко мне ни ногой! — крикнула Тив из глубины коридора. — Еще заразишься от меня!

Когда за Тив закрылась дверь, Марк сказал:

— У тебя отличная мама, Айви.

— Ага, — улыбнулась Айви. — Сойдет. Есть хочешь?

— Можно было бы перекусить. Но не утруждай себя.

— Утруждать? — Айви сделала вид, что озадачена, выдержала паузу, а потом щелкнула пальцами. — Ой, ты что, подумал, будто я собираюсь готовить? Понимаешь, когда я «готовлю» — это значит сунуть бейгл в тостер или полить попкорн маслом.

— Значит, ты не готовишь.

— Именно. Зато я ем. — Айви провела руками по животу, там, где когда-то была талия.

— Полагаю, ты хочешь сказать, что набрала вес.

— Да нет, конечно! Я всегда выглядела как «Фольксваген».

Марк окинул её скептическим взглядом и поморщился.

— Да! Я поправилась на сорок фунтов за…

— По-моему, не так уж и много.

— Ты не дал мне договорить. У меня прибавилось сорок фунтов в ягодицах, еще двадцать в животе, десять в груди. Добавь сюда пальцы на руках и ногах и что получится?

— «Фольксваген»?

Айви проворчала что-то невнятное и хлестнула его кухонным полотенцем. А потом, уже без тени насмешки в голосе, произнесла:

— По-моему, ты прелестна, Айви.

Их взгляды встретились, вокруг воцарилась тишина, достаточно долгая, чтобы Марк почувствовал, как его лицо и шею заливает жаркий румянец. Что же в этой женщине такого, размышлял он, что заставляет его вести себя как последний дурак? Еще вчера он был в такой ярости, что кричал и топал ногами, как рассерженный ребенок. А сейчас, взял и сказал ей, что она прелестна.

Он понимал, что выглядит нелепо: стоит посреди кухни в рваной рубашке, испачканных брюках и носках, выдавая реплику прямиком из какой-нибудь слезливой мелодрамы. Но он — не Ричард Гир, а она — не Джулия Робертс. Он — мужчина, пытающийся осмыслить жизнь, которой никогда не жил, а она — его беременная кузина, их не связывает ничего, кроме общего, давно утраченного прошлого.

— Спасибо, Марк, — тихо сказала Айви. — Давно мне никто не говорил, что я прелестна.

Он не нашелся, что ответить ,просто не знал, и, чтобы скрыть неловкость, резко развернулся, открыл холодильник и заглянул внутрь.

— Может, я что-нибудь приготовлю?

— Да? — в голосе Айви прозвучал скепсис. — И что же?

— Омлет любишь?

— Конечно.

— Отлично! — почувствовав прилив уверенности, он принялся доставать из холодильника пакеты, бутылки и контейнеры. — Яйца, черные оливки, сыр. Лук. Сальса, ветчина…

— Я не ем ветчину.

— А как насчет индейки?

— Я не ем ничего, у чего есть лицо.

— Значит, омлет приготовить можно — главное, чтобы в нем не оказалось никакого лица.

— Ага, — сказала Айви. — Знаешь, я поражена тем, что ты умеешь готовить.

— Почему?

— Ну, ты же был богатеньким мальчиком. Разве у вас не было прислуги? Дворецких, садовников, поваров?

— У нас была мексиканка по имени Лус, она готовила. Я научился, наблюдая за ней.

Марк вылил яйца на сковороду, затем посыпал их солью и перцем.

— Должно быть, ты проводил на кухне уйму времени, — заметила Айви.

— Так и было. Лус была моим лучшим другом. К тому же она готовила в основном только для меня. Родители почти никогда не бывали дома во время еды.

— Почему?

— Отец обедал в своем клубе, а мать почти всегда ужинала с клиентами. Так что обычно мы оставались только вдвоем — я и Лус.

Айви озадаченно посмотрела на него.

— Что такое? — спросил Марк.

— Когда мы были в трейлере, ты расписывал, какие у тебя замечательные родители. Говорил, что они проводили с тобой кучу времени. У меня сложилось впечатление, что ты был центром их жизни. Но если их никогда не было дома…

— Не хочешь натереть сыр?

— Нет. Я хочу знать, зачем ты мне всё это наговорил.

— Наверное, пытался защититься.

— Защититься? Или солгать?

— И то, и другое. Отец, казалось, вообще не замечал моего присутствия. А мать была разочарована тем, что я не стал кинозвездой. Думаю, я просто не оправдал их ожиданий, но не могу винить их в том, каким я в итоге стал.

— И каким же ты стал?

— Я всегда чувствовал себя чужим, но не понимал почему, до тех пор, пока не оказался здесь.

— Марк…

— Кажется, готово. Давай есть.

Марк закрыл книгу и погасил лампу рядом с диваном-кроватью, было уже за три часа ночи. Но спать ему совсем не хотелось. Не сейчас. Не после того, как он несколько часов провел, слушая голос матери, доносившийся со страниц ее дневника. Она рассказала ему очень многое о своей жизни, жизни, совсем не похожей на его собственную.

В старших классах она подрабатывала официанткой, няней, секретарём и горничной в мотеле. Когда удавалось взять отцовский десятилетний пикап «Форд», она садилась за руль, а в качестве выпускной поездки её класс отправился в парк развлечений «Сикс Флэгс» в Техасе.

Он же окончил частную академию и, хотя за всё время учёбы ни дня не проработал, у него был своя платиновая карта, по которой его мать оплачивала ежемесячные счета. В день получения водительских прав ему подарили новый кабриолет, а его класс отправился в круиз по Карибскому морю, чтобы отпраздновать окончание школы.

На выпускной родители подарили ей портативный проигрыватель пластинок, он же получил аудиосистему стоимостью пять тысяч долларов. Она жила в четырехкомнатном доме с родителями и двумя братьями. Он — единственный ребенок в семье, жил в особняке площадью семь тысяч квадратных футов в Беверли-Хиллз, с бассейном и теннисным кортом. Она рыбачила с отцом, сидя в старой плоскодонке, он же охотился на марлина с отцовской яхты, правда, только в сопровождении наемного экипажа, а не отца.

Через несколько дней после своего девятнадцатилетия он отправился в Париж на весенние каникулы во время учебы в колледже. Она никогда не была в Париже и никогда не училась в колледже. И ей так и не довелось дожить до девятнадцати лет.

Марк попытался очистить сознание, настроиться на сон, но в голове у него творилось слишком многое. Он пробовал применять техники релаксации, рекомендованные психотерапевтом: глубокое дыхание, визуализацию, воспоминания, но ничего не помогало.

Ситуацию усугубляло еще и то, что при каждом его движении кровать жалобно скрипела, а металлическая перекладина под тонким матрасом впивалась в спину, как раз чуть ниже лопаток.

Когда он наконец нашел положение, в котором, казалось, можно было хоть как-то устроиться, начали «беспокоить» ноги: появилось покалывание, от которого ненадолго спасало лишь движение, а любое движение заставляло кровать снова скрипеть.

Он и раньше спал неважно, но в последние недели приступы бессонницы стали гораздо сильнее. А сегодня ночью, погрузившись в прошлое своей матери, он отчаянно пожалел, что флакон со снотворным остался в его номере в мотеле.

Он не понимал, что именно не дает ему уснуть: то, что он прочел в дневнике, или то, чего прочесть не успел. Она в мельчайших подробностях описывала баскетбольные матчи, в которых участвовала, сюжет своего любимого фильма, мальчика, в которого была влюблена, ночь, проведенную у подруги Ровены, картину, которую только что закончила писать.

Закрыв дневник, он уже знал, что ее любимый цвет — зеленый, что она не пьет молоко, страдает аллергией на орехи пекан, а еще ей очень нравятся имена Шеннон и Ники, именно так она хотела бы назвать своих детей, если бы решила их завести.

Порой его поражало, когда в какой-нибудь записи он обнаруживал нечто общее между ними. Например, оба они были без ума от музыки Дасти Спрингфилда и Сэма Кука — популярных в шестидесятых, а в девяностых, ставших «старой доброй классикой», оба терпеть не могли запах уксуса и горчицы, а также вкус батата, печени и брюссельской капусты. Оба в школьные годы играли на флейте в оркестре, оба любили поэзию Ричарда Уилбура и Джеймса Дики, оба обожали дождливые ночи и грозы.

И хотя теперь Марк гораздо лучше представлял себе, какой была короткая жизнь его матери, он ни на шаг не приблизился к разгадке того, что волновало его больше всего: кто был его отцом и кто убил его мать?

Она перестала вести дневник 28 июня 1970 года, как раз в то время, когда, судя по всему, она забеременела им. И все же в записях не было ни слова о тайных свиданиях с одноклассником, романе с женатым мужчиной или случайной связи, возникшей после бурной вечеринки.

Не всплыло ни одного нового имени, которое могло бы вызвать подозрения; не было ровным счетом ничего, что указывало бы на какую-то постыдную тайну. Ни намека на близость в автомобиле, в кинотеатре под открытым небом, ни упоминания о тайных встречах где-нибудь за городом. Ничего. Даже самого безобидного свидания с походом в кино и поеданием гамбургеров, и того не было.

А в одной из записей, сделанной в марте того же года, она призналась, что все еще девственница. Это была последняя осознанная мысль Марка перед тем, как он погрузился в сон.

Он не помнил, когда именно вскрикнул, не помнил, когда начал рыдать. И он не знал, когда Айви проскользнула к нему, когда он впервые ощутил её тепло у себя за спиной, она обняла его и прошептала: «Всё хорошо, Ники Джек, всё хорошо. Это просто дурной сон».