Контент удален!

В прошлом, когда приёмный отец впервые принес эту картину в дом, она тоже сильно занемогла от страха перед её зловещим видом. После того как она полностью поправилась, приёмный отец сказал, что надежно спрятал свиток, и теперь ей больше не нужно бояться.

— …Странно. И почему тогда это казалось мне настолько пугающим?

Теперь, будучи уже взрослой, она ощущала лишь некое отвращение.

Хэджу снова завернула вертикальный свиток в красную ткань, убрала его в деревянный футляр и немного постояла, размышляя вслух. Перед самой кончиной приёмный отец оставил ей наказ. Он велел ни в коем случае не выносить за пределы этого амбара вещи, сохранившие следы его ремесла. Оно и понятно — ведь все эти фальшивки внутри амбара приёмный отец создавал исключительно ради забавы, а не для продажи, как во времена его жизни в Кёнсоне. Он просто переживал, как бы утечка хоть одной вещицы не навлекла на неё напрасные неприятности.

— …Отец, это ведь не твоя подделка, так что я одолжу её ненадолго. У твоей дочери образовалось слишком много долгов.

Вынеся деревянный футляр наружу, Хэджу убрала его в баул на тэчхоне [прим: открытой деревянной веранде] и немного посидела. Вскоре её взор устремился в сторону западной комнаты. Это была мастерская, где они с приёмным отцом часто проводили время. К великому сожалению, из всего гениального мастерства фальсификации отца она сумела перенять лишь живопись и ремесло создания украшений, и всему этому она обучилась именно в той комнате.

Какое-то время отрешенно созерцая западную комнату, Хэджу поднялась со своего места, прижимая к себе деревянный футляр с «Квисусандо». Из-за её личной корысти в амбаре теперь пустовало одно место. К счастью, это была картина. Она вполне могла восполнить эту пропажу самостоятельно.

Оказавшись в западной комнате, Хэджу выпрямила спину и уселась перед столом. Затем она достала тушь муксу, которую её приёмный отец берёг из-за дороговизны, и, не жалея, щедро налила её на брусок-пьёру [каменная чернильница для растирания туши]. Развернув свиток на краю большого стола, она взяла в руку кисть. Из-за того что на протяжении почти целого года она ковала исключительно украшения, зажатая в пальцах кисть поначалу показалась непривычной, но это ощущение быстро прошло.

Хэджу поджала губы и сосредоточила всё свое внимание на рисовой бумаге хвасончжи. До тех пор, пока не сгустились сумерки, не взошла луна и тьма не стала еще глубже, она не выпускала кисть из рук.

* * *

Глубокая ночь.

Как только в доме Хэджу погас фитиль лампы, горевшей дольше всех, уединенная деревушка Согок-маэль погрузилась в гробовую тишину. Под тусклым светом луны, скрытой за облаками, внутри плетёных ворот соломенной хижины беззвучно соткался темный силуэт. Это был Ихо, покинувший «Сонвольгван» под предлогом прогулки.

Первым делом он направился к амбару на заднем дворе хижины. Внутри стояла кромешная тьма, однако для его взора это не являлось помехой. Всё благодаря лисьей крови, что текла в его жилах. Его радужка, отливающая мягким золотом, неторопливо обвела пространство вокруг. В амбаре в полном беспорядке были свалены разнокалиберные ящики, сельскохозяйственные орудия, плетёные корзины, сухая солома и прочий хлам.

Вскоре Ихо приоткрыл несколько стоявших поблизости ящиков и поворошил вещи внутри.

— …Поглядите-ка на это, — уныло приподняв один угол губ, с интересом пробормотал Ихо.

Внутри ящиков, бережно обернутые в солому и ткань, хранились разнообразные картины, драгоценности и старинный белый фарфор. Попади хоть одна из этих реликвий наружу, и на землях Чосона поднялся бы нешуточный переполох. В особенности не удержались бы от соблазна те люди, кто до безумия одержим коллекционированием подобных древностей. Разумеется, при условии, что эти артефакты были бы подлинными. К великому сожалению, те несколько предметов, что он успел проверить, оказались чистой воды фальшивками. Выполненными крайне искусно и безупречно.

— …Живет в Кёнсоне год. Родом из провинции Чхунчхондо, из города Конджу… Круглая сирота. Неужели это правда? — Ихо вернул вещи на их прежние места и негромко произнес, словно разговаривая сам с собой.

Он оценивал эту женщину слишком поверхностно.

Ихо тут же развернулся и проследовал в западную комнату, где Хэджу до поздней ночи жгла свет. Стоило открыть дверь, как его взору открылся большой низкий стол, вокруг которого в беспорядке были разбросаны кисти разной толщины, тушь, а также натуральные пигменты сокчхэ и бончхэ, и порошок хобун [прим: белила из перетертых раковин моллюсков], используемый для наложения белой краски. Прямо посреди стола покоился рисунок, прижатый металлическим бруском-мунчжином.

Подойдя ближе к столу, Ихо опустил взор на развернутый рисунок.

— …Квисусандо…

Посреди бескрайнего Восточного моря высилась гора, по форме напоминающая голову черепахи, а у её подножия свернулась кольцами черная змея. Но это было еще не всё.

Взор вглядывавшегося в картину Ихо сделался острым. Прямо под змеей была выведена глубокая лужа, и одна часть вытекающей из нее воды сливалась с морем, а вторая достигала самого подножия горы. И у этого самого подножия черной тушью были грубо и хаотично проведены бесчисленные линии.

Ихо повернул голову в направлении восточной комнаты, где сейчас спала Хэджу. Ему вдруг до безумия захотелось узнать, кем на самом деле является эта женщина, которую он доселе считал лишь наглой и хитрой обманщицей. Амбар, доверху забитый фальшивками. И эта «Квисусандо» на столе, которую она, без сомнения, самолично нарисовала перед тем, как лечь спать.

Он никогда не видел подлинника «Квисусандо», однако сейчас был твердо уверен, что рисунок Хэджу в точности копирует оригинал. И причиной этой уверенности была та самая черная лужа под змеей, выведенная умышленно густым слоем туши. Если бы эта лужа обладала цветом, она, вне всякого сомнения, была бы соткана из вязкой, источающей запах рыбы темно-красной крови.

Пускай по прошествии сотен лет эта картина дошла до нынешних дней всего лишь как старинный свиток, в далеком прошлом «Квисусандо» считалась предвестником зловещих бедствий. Почти все люди, владевшие этой картиной, так и не сумели избежать скорой кончины. И виной всему была та самая черная змея с картины по имени Манинса. Этот змей питался исключительно людской кровью. Стоило ему поглотить десять тысяч жизней, как кровь людей внутри его тела сгущалась, образуя небольшой темный сине-зеленый камень.

Этот образовавшийся сине-зеленый камень именовали Манинхёльсоком [дословно «кровавый камень десяти тысяч человек»], и именно этот артефакт он отчаянно разыскивал. А все потому, что Манинхёльсок являлся панацеей от всех недугов. Силы Ихо постепенно угасали, и всю надежду на исцеление своего тела он возлагал именно на Манинхёльсок. Однако после того, как восемь лет назад этот камень всплыл на тайном аукционе, его следы окончательно затерялись. Посему, хватаясь за последнюю соломинку, он использовал колоссальное вознаграждение как приманку и втайне пустил слухи по всему Кёнсону.

И вот теперь зацепка наконец-то начала обретать четкие контуры. Человек, не видевший картину лично, ни за что на свете не сумел бы изобразить подобное. Свирепость, исходящая от змеи, и весь ужас кровавой лужи отчетливо ощущались даже сквозь слои туши.

Ихо стоял, опустив веки, и какое-то время безмолвно созерцал рисунок. Вскоре его губы изогнулись в довольной улыбке. Стоило предложить этой девице вознаграждение в десять тысяч вон в обмен на «Квисусандо», как она, сверкая пятками, припустила на родину. Ему стало любопытно, что за умысел она скрывает, вот он и последовал за ней по пятам. Он шел сюда, наполовину допуская мысль, что она действительно знает про картину, и наполовину будучи уверенным, что это очередное мошенничество. Однако этот итог, право слово, полностью перевернул все его ожидания.

Эта женщина определенно видела «Квисусандо» собственными глазами. И в то же время она, похоже, действительно вознамерилась провернуть обман.

Длинные, чарующие глаза Ихо сузились.

— Ты действительно… не даешь мне ни единого шанса поступить с тобой так или иначе, полностью связываешь мне руки . Ён Хэджу.

Вздумай она снова состряпать обман, в этот раз он твердо намеревался не оставлять её в живых, однако при таком раскладе у него просто не поднималась рука.

Ихо уже собирался покинуть комнату и выйти во двор, как вдруг замер и обернулся.

— …Не подходи… Не преследуй меня… М-м-м…! Не подходи…!

Голос был едва слышным, однако его уши уловили его отчетливо. То, как она жалобно стонала и бормотала во сне, говорило о том, что её терзает кошмар. Перед его мысленным взором невольно всплыло её лицо в тот самый день, когда она, едва завидев его, потеряла голову от ужаса, словно узрела призрака. Затем вспомнилось, как при их новой встрече в роли хозяина «Сонвольгвана» она всячески сжималась и пресмыкалась, пытаясь угодить его прихотям. А уж то, как она повисла на его штанине, и вовсе выглядело ничтожно и жалко. И на контрасте со всем этим её сегодняшнее лицо, когда она, окруженная односельчанами, простодушно и светло смеялась без каких-либо скрытых расчетов, казалось обликом совершенно чужого человека.

Ихо еще раз украдкой взглянул в сторону амбара на заднем дворе и на комнату, где покоился рисунок.

— …Да кто же ты такая на самом деле?

Право слово, прошло слишком много времени с тех пор, как кто-то заставлял его предаваться столь сложным и противоречивым думам. Её повадки казались дерзкими, докучливыми и смехотворными, но в то же время это невольно разжигало в нем азарт. Откуда только выискалось это существо, столь верное своим первобытным инстинктам и абсолютно непредсказуемое? Это одновременно и раздражало, и забавляло.

Продолжая эти размышления, Ихо вдруг ощутил во рту знакомый привкус крови и слегка прижал кулак к губам.

Кхем, кхем!

Стоило убрать руку, как он увидел проступившие на коже багровые капли. На лице Ихо проступила холодная улыбка. В памяти внезапно всплыли картины далекого прошлого, наполненные той мерзкой злобой, что когда-то обрушивалась на него.

— Ах ты, чудовище! Убирайся прочь! Таким, как ты, вообще не следовало рождаться на свет! Сдохни!
— Это проклятие! Из-за этого мальчишки мы все вымрем! С какой стати род Бан отказывается умертвить это отродие?
— А ну жри собачье дерьмо! Слышь, чудище, ты только припасы зря переводишь! Для такого отребья, как ты, даже этой грязи жалко! Ну как, вкусно? Хочешь, я на тебя еще и помочусь? Хи-хи-хи!
— Ах ты, уродец! А ну глаза в пол, пока я их тебе не выколол! Грязная, недоделанная тварь! Поганый ты полукровок!

Ему нельзя погибать. Пускай он и не знал, ради чего ему стоит жить, он ни за что не расстанется с жизнью. Каких бы усилий это ни стоило, он обязательно выживет. Он не мог выбрать, кем ему появиться на свет, но когда и где оборвется его жизнь, он определит самостоятельно.

— Нельзя… Нельзя, умоляю! Мои зубы…! Если вы вырвете мне все зубы, как же я буду есть?! Мне что, с голоду помирать?!

Ихо как раз слизывал языком кровь с губ, когда из комнаты донесся этот истошный крик, заставивший его удивленно вскинуть бровь.

* * *