Кулаки Тхэми, колотившие его по спине, постепенно слабели. Кан Хун, почувствовав перемену, набросился на неё с поцелуями ещё отчаяннее.

Может, из-за залитого слезами лица, давно забытый поцелуй был и сладок, и горек. Смесь любви и ненависти постепенно перерастала в упоение.

Накрывшее наслаждение было до боли знакомым. Напряжённое тело Тхэми быстро расслабилось, разливаясь жаром.

В голове помутилось, ноги ослабли и задрожали.

Боясь, что вот-вот упадёт, она вцепилась в его одежду обеими руками.

— Уф-ф...

Отведя губы после долгого поцелуя, Кан Хун дал ей перевести дух. Тхэми, тяжело дыша, прорычала:

— Ко Кан Хун... ф-фух... я тебя ненавижу... а-а... ты... правда... ненавистный... мгх...

Кан Хун легонько укусил её за нижнюю губу, заставив замолчать.

— Ненавидишь?

Он обхватил её за талию и втянул её верхнюю губу.

Тхэми вздрогнула, но не отпустила его одежду.

— Ненавидишь?

Его пальцы скользнули под пояс её одежды. Тело Тхэми извилось, как угорь.

— Отвечай. Ты ведь ещё не ответила на мой вопрос.

Его указательный палец мягко скользил по её талии. Кожа горела, будто к ней прикасались раскалённым железом.

— М-мх... Это... нечестно.

— Ответь. Ты оставишь меня своим игрушечным мальчиком или передашь другой женщине?

— Да! Я люблю тебя!

Тхэми наконец закричала, словно у неё вырвалось.

Отрицать больше было нельзя. Она любила Кан Хуна. При одной мысли, что после сегодняшнего дня больше никогда его не увидит, сердце готово было разорваться от боли.

— Люблю, Ко Кан Хун! Безумно! Я больше никогда от тебя не откажусь, что бы ни случилось!

— Даже если ты потеряешь место директора TS Group?

Тхэми вздрогнула.

Теперь, когда речь зашла о том, чтобы оставить должность, ей стало жаль. Всё равно работу делали подчинённые, а она лишь ставила подписи.

«Нет! Всё равно Кан Хун для меня важнее!»

— Да! Лучше я откажусь от места директора, чем потеряю тебя!

Немного поколебавшись, она с усилием отбросила сожаления и ответила решительно.

— Даже если ты не сможешь покупать свои любимые люксы и каждый год ездить за границу?

На этот раз Тхэми задержалась с ответом дольше. Зрачки её затряслись.

«Не покупать люксы? Не ездить за границу? Люкс — это я! Я сама люкс!»

— Без тебя всё это не имеет смысла!

Она воскликнула с надрывом, в котором, впрочем, едва слышно пробивалась боязнь и сожаление.

Она боялась, что не сможет наслаждаться роскошью.

— Тхэми... — Кан Хун, казалось, был глубоко тронут.

Он низко позвал её и подхватил на руки.

— Ч-что ты...

Зная, что будет дальше, Тхэми притворилась, будто не понимает, и слабо стукнула его в грудь.

Кан Хун уложил её на кровать рядом со столом.

Тхэми, с пылающим лицом, смотрела, как он снимает рубашку. Его широкую крепкую грудь, такую же, какой она её помнила, украшали синяки.

— Не волнуйся, Тхэми. Твои кулачки как вата. Совсем не больно.

Смутившись, Тхэми решила поверить ему. Ведь у них сейчас были дела поважнее!

— Готова?

— К чему?

Она притворно отвернулась, прижимая руку к колотящемуся сердцу.

Кан Хун усмехнулся и открыл ящик стола.

В тот же миг на кровать дождём посыпались ослепительные серебряные квадратные упаковки.

Увидев груду упаковок, Тхэми тупо открыла рот.

— Подтвердить нашу любовь.

Кан Хун горячо улыбнулся и, ни секунды не колеблясь, скинул штаны.

И вот перед взором Тхэми предстала ослепительно красивая, огромная, такая знакомая искренность. Её величественный вид был даже больше, чем в воспоминаниях. Тхэми сглотнула.

Кан Хун наклонился и прошептал ей на ухо:

— Мы ведь давно этого не делали.

С этим нельзя было не согласиться. Очень давно.

***

Пять утра.

Старик Чан, то и дело зевая, смотрел на насыпь у ручья. Как он и ожидал, там стояла белая легковая машина.

Чтобы убедиться, он раздвинул высокую траву и поднялся наверх.

Подошёл к машине, провёл пальцем по капоту. Пальцы намокли от утренней росы.

— Вот видите. И проверять не надо было...

Проворчал он и посмотрел на мельницу за ручьём. Сегодня она выглядела особенно уютно, как уютная хижина под соломенной крышей.

Из кармана донеслась заливистая мелодия.

Чан достал телефон.

— Алло.

— Проверил? — спросила Вон Джонхве.

— А то. Не зря же мне поручили.

— Ну и как?

— Как? Само собой, есть.

— Всю ночь?

— Ага. Всю ночь. Машина искупалась в росе.

— О-хо-хо, вот оно что.

Вон Джонхве наконец довольно расхохоталась.

— Тогда не торчи там, возвращайся скорее.

— А как же они? Позаботиться не надо? Еду там…

— Ай-яй, не говори глупостей, быстро возвращайся. Сами разберутся. С чего это ты вдруг о еде забеспокоился?

— Ай-яй, если он хочет удержать Тхэми, ему понадобятся силы и днём, и ночью.

— Этот парень в свои годы и железную арматуру перегрызёт. Не волнуйся, дуй сюда. Дай им спокойно повеселиться.

Чан, спускаясь с насыпи, наклонил голову.

— А как же переговоры по контракту сегодня днём?

— Кому сейчас нужен этот контракт? Вот когда Кован выйдет из мельницы, тогда и поговорим, — упрекнула она. — Короче, я скажу деревенским, чтобы близко к мельнице, нет — к насыпи не подходили. Ты тоже запомни.

— Ай-яй, понял, госпожа.

Чан усмехнулся и повесил трубку.

Он энергично нажал на педали велосипеда, стоявшего внизу у насыпи, и проворчал:

— Ну и чего же так трудно женить одного парня? Устал, как собака.

***

В мельницу проникал свет — значит, день. Темнело — наступала ночь. Он понимал это только в короткие мгновения, когда к нему возвращалось сознание.

Кан Хун не оставлял её ни на минуту. Он кормил, убаюкивал, мыл и любил её без остановки.

Возможно, из-за того, что они были в заброшенной лесной мельнице, где были только они двое, Кан Хун вёл себя невероятно смело.

Он, как зверь, выпустивший на волю свою дикую натуру, свободно рычал и обладал ею снова и снова — на кровати, на столе, на стуле.

Кульминацией стал топчан перед мельницей.

Приняв это за приглашение помедитировать, Тхэми вышла, а он сел в позу лотоса. Потом усадил её, закутанную в одеяло, к себе на колени. Она и глазом моргнуть не успела.

Одеяло, укрывавшее её, упало на топчан. Прохладный утренний воздух коснулся кожи, но не холод, а свежесть окутала тело.

Как же упоительно заниматься любовью, глядя на алеющий рассвет!

Наслаждение нагих, первозданных тел возносило Тхэми на пик снова и снова.

Её первобытные крики восторга долго эхом разносились по лесу. Птицы и звери в испуге вспархивали, но ей было всё равно.

Горячая любовь! Чистое желание! Свобода без оков!

В объятиях Кан Хуна Тхэми словно заново родилась.

Тело, за время разлуки обмякшее, как намокшая вата, стало лёгким, словно облако; сухая кожа засияла, будто после масляного массажа.

— Сегодня мне правда нужно в Сеул.

С того утра, когда они наслаждались тихой, но страстной любовью на рассвете, прошло уже шесть дней. С того срока, который она назвала секретарю Ю, минуло три дня.

— Поехать с тобой?

Кан Хун, уткнувшись лицом в её грудь, прошептал.

Тхэми мягко улыбнулась и погладила его по голове.

— Нет, я хочу справиться сама.

Она больше не хотела, чтобы Кан Хун, который и так много страдал из-за неё, прошёл через новые испытания.

Она боялась, что такого чистого, застенчивого и доброго парня раздавят, как стекло, если он столкнётся с Тхэсаном.

Теперь она должна была сама защищать Кан Хуна. Не только от бесчисленных сплетников, которые при малейшей слабости набрасываются и жалят, но и от собственной семьи — от Тхэсана и Хэры.

Ведь он добровольно входил в её мир, принимая всё это. Нужно было собраться.

И первым препятствием был Тхэсан — огромная гора.

Тхэми закусила губу и поднялась с кровати.

— А когда мы снова увидимся? — тихо спросил он, садясь вслед за ней.

Она не могла дать точного ответа. Она и сама не знала, когда закончится её война с отцом.

— Ну... через неделю?

А может, и дольше — если придётся голодать, чтобы его переупрямить.

— Даже если не договоришься, обязательно приезжай в следующие выходные. Или хотя бы позвони. Я сам могу приехать в Сеул.

Кан Хун, полный решимости, настаивал.

— Хорошо.

Тхэми, растирая затылок, где сгущалось напряжение, принялась одеваться.