Когда деревенские наконец ушли, мельница, ещё мгновение назад шумная, вдруг стала тихой. Патриция, Питер и Белый, которые были на взводе, тоже успокоились и смирно сидели на полу.

— Дорогой, давай присядем.

Тхэми, отряхивая с одежды разноцветные конфетти, указала на скрипучую кровать. Кан Хун, до этого стоявший молча с опущенной головой, медленно поднял глаза.

Глаза его были полны слёз. Тхэми испуганно схватила его за лицо.

— Ой, дорогой, что с тобой? А? Ты плачешь? Плачешь?

— Нет...

— Что случилось? Почему ты вдруг загрустил?

— ...Мне стыдно. Перед тобой.

— Стыдно? За что?

— Я ведь здесь чисто убрал, прежде чем уйти...

В голосе Кан Хуна звучала печаль. Тхэми поспешно огляделась.

Ослепительно яркие гирлянды флажков. Воздух тяжёлый от копоти — столько свечей горело, что можно было объявлять пылевую тревогу. Везде валялись конфетти и блёстки, на полу разбросаны коробки с кроликами, а на кровати розовая коробка-тыква свесила свой длинный язык.

Словом, полный кавардак. Совершенно неподобающее место для первой брачной ночи.

— Ты из-за этого так расстроился? Ах, ну ты даёшь, напугал!

Тхэми усмехнулась и крепко обняла его.

— Старшие же хотели нас поздравить.

— Я хотел провести первую ночь с тобой в таком же чистом месте, как в нашу первую встречу... Может, и не в отеле, но...

— Всё нормально. Мне правда всё равно! Ты же знаешь: главное — не место.

Кан Хун посмотрел на неё влажными глазами.

— Правда?

— Конечно! Мне всё равно, будет это соломенная хижина или теплица. Главное, чтобы ты был рядом.

— Спасибо тебе, Тхэми.

Растроганный, он вздрогнул. Тхэми хлопнула себя по щекам и игриво улыбнулась:

— Если благодарен — поцелуй!

Он просто смотрел на неё. Тхэми, изобразив обиду, надулась:

— Что? Мы же так мало целовались в зале, а с тех пор ни разу. Давай, целуй, раз благодарен!

Её слова оборвались — он завладел её губами.

— М-мх... Ну... эй... Ты так сразу...

Тхэми, сделав вид, что отталкивает его, постепенно, под натиском всё более страстного поцелуя, обхватила его и погрузилась в него.

Может, потому, что они целовались на том же месте, что и тогда? Тело Тхэми загорелось быстрее обычного.

Казалось, всё тело тает, как масло на сковороде. Ей не терпелось добраться до кровати и начать строить Великую стену.

Но Кан Хун только целовал и целовал, не делая попытки подвинуться к кровати. Наконец Тхэми не выдержала и захныкала:

— Дорогой, у меня ноги болят… Ой!

Не успела она договорить, как взмыла в воздух. Уткнувшись пылающим лицом в его грудь, она быстро сбросила болтающиеся в воздухе туфли.

Туфли бессильно упали на пол. Кан Хун отнёс её к кровати и осторожно опустил на усыпанное конфетти и блёстками ложе.

Тхэми, смущённо улыбнувшись, потянула его за руку. Но он мягко отстранился.

— Что? Не хочешь? Уже передумал?

Он не обратил внимания на её капризный голос, подошёл к двери, открыл её и щёлкнул пальцами.

Белый, лежавший на полу, зевнул, встряхнулся и, не торопясь, вышел. Кан Хун взглянул на Патрицию и Питера. Патриция потянулась и быстрым шагом вышла. Питер, который до этого сидел с круглыми глазами и наклонённой набок головой, встряхнул бородкой и последовал за ней.

Тхэми, умилённая его деликатностью, фыркнула:

— Собаки же всё равно не понимают...

— Твои личные, сокровенные моменты должен видеть только я.

— Ну, вообще-то да...

Клик. Щёлкнул дверной замок. Тхэми, лежавшая на боку с расслабленной улыбкой, вздрогнула.

— З-зачем ты запер дверь?

— Чтобы нам не мешали.

— А?

Пока она смотрела в недоумении, Кан Хун быстрым шагом подошёл к ней и остановился. Его глаза уже пылали ярче свечей на кровати.

«Этот взгляд!»

Одним словом — его глаза закатились. Желание и возбуждение были такими, словно он хотел проглотить её прямо здесь и сейчас.

Тхэми затрясло. Не от страха — от предвкушения.

Кто пробовал, тот знает вкус. Рот наполнился слюной. Дофамин в голове взрывался, кружа её сознание.

Кан Хун протянул руку и погладил её лицо. Ладонь была горячее раскалённого железа.

— Готова?

— К чему?

— К этой ночи. И к нашим пяти дням и пяти ночам на мельнице, которые нам предстоят.

— К-конечно. Тем более, сегодня даже не наша первая ночь.

Тхэми, заливаясь краской, кокетливо отнекивалась. Всё же в постели обычно она вела.

Единственный раз, когда Кан Хун проявил инициативу, был когда он «наказывал» её. Хотя, честно говоря, это было для неё скорее наградой, чем наказанием.

Кан Хун тихо опустился на скрипучую кровать. Скри-и-и-п... Сегодня она скрипела особенно пронзительно.

Он наклонился и мрачным голосом прошептал ей на ухо:

— Отныне каждую ночь, Тхэми, ты будешь кричать громче, чем скрипит эта кровать.

— А, а?

Глаза Тхэми расширились. Каждую ночь? Громче, чем эта кровать?

— С этого момента всё будет совершенно иначе.

Сердце Тхэми бешено заколотилось. Совершенно иначе?

— Готова? — он смотрел на неё в упор, глаза его кипели желанием.

Тхэми обвила руками его шею и энергично закивала.

— Я всегда готова.

Он низко рассмеялся и накрыл её своим телом. Ощутив приятную тяжесть, Тхэми мысленно возликовала: «Делай что хочешь!»

Она постепенно начала теряться в восторге и блаженстве. Кан Хун атаковал её грубо, дико — совсем не так, как в сеульской квартире.

Ей это нравилось — видеть его с новой стороны.

Может, потому, что они вернулись на родное место, он воспрял духом. Или, может, оказавшись в этой дикой, почти звериной обстановке мельницы, он сам превратился в зверя.

Он доводил её до такого состояния, что она задыхалась. Ей приходилось изо всех сил подстраиваться под него.

Нужно было показать, что она способна это выдержать. Иначе он снова начнёт обращаться с ней, как с хрупкой куклой, которая вот-вот разобьётся.

Странно, у неё отличное телосложение, лучше, чем у многих женщин, почему же он так осторожен? Мог бы и пожестче! Уж ей ли не хвастаться силой!

— Ах! А-а-а-а! У-у-у-у...

Как он и предсказывал, из уст Тхэми то и дело вырывались громкие, пронзительные крики. Возбуждённый этим, он входил в неё всё жёстче.

— А-а-ах! Хорошо! Так хорошо, дорогой! О-ох...

Сознание кружилось. Перед глазами то вспыхивал фейерверк, то темнело, то снова белело.

Тхэми не сдерживалась и кричала в полный голос. Кан Хун теперь её муж — зачем церемониться? А это деревенская мельница — не надо бояться шума для соседей.

Никто не помешает, и они смогут провести время так свободно и развратно. Сердце колотилось от этой мысли. Казалось, у неё в руках весь мир.

— Ах! Дорогой! Ко Кан Хун! Я люблю тебя! Безумно!

Не в силах сдержать переполнявшие чувства, она закричала так, что чуть не сорвала крышу с мельницы.