Бам-бам-бам, бам-бам-бам.

От чьего-то настойчивого стука в дверь на лбу Тхэми залегла глубокая вертикальная морщинка. Кан Хун погладил её большим пальцем и прошептал:

— Не хмурься, на красивом лице морщины появляются.

Бах-бах-бах! — снова раздался громкий стук.

Тхэми, у которой за ночь от криков горло болело, с трудом разлепила губы:

— Что... кто там так стучит?

— Я выйду.

Кан Хун поднялся с кровати и оделся. Тхэми, взглянув на часы, уткнулась лицом в одеяло с красными розами и проворчала:

— Полседьмого? Ещё ночь! Кто в такое время...

Её злило не просто то, что её разбудили. Гораздо больше раздражало, что их сладкая мечта провести неделю только вдвоём разбилась вдребезги.

В этот момент за дверью послышался смутно знакомый голос:

— Они что, ещё спят? Уже давно рассвело.

Тхэми, уткнувшаяся было лицом в одеяло, вскочила, как ужаленная. Наскоро натянув одежду, она молнией метнулась к двери и распахнула её.

— Ай-яй, наконец-то проснулись?

На пороге стояли Ильсун, Исун и Самсун. Тхэми, спохватившись, радушно улыбнулась:

— Ой, тётушки, вы пришли?

Самсун заглянула внутрь поверх её плеча:

— А где Кан Хун?

Только тогда из-за спины Тхэми показался полностью одетый Кан Хун и поклонился:

— Доброе утро.

Ильсун, окинув их довольным взглядом, поманила их к топчану:

— Идите-ка сюда.

— А?

Тхэми, вздрогнув от прохладного утреннего воздуха, последовала за ней. Увидев топчан, уставленный десятью блюдами, она вытаращила глаза.

— Вы со вчерашнего вечера не ели, правда?

— Да...

— Решили, что вы, наверное, проголодались, и принесли.

— «Наверное»? Да уж небось проголодались не на шутку.

Самсун, подошедшая ближе, усмехнулась:

— Всю ночь силы тратили, так что сейчас, небось, и сосну сжевать готовы.

Лицо Тхэми побагровело. «Откуда они знают? Что мы всю ночь не спали и только под утро забылись сном?»

— Садитесь быстрее. Поешьте. Что бы вы ни делали, сначала нужно поесть. Нельзя голодать.

Исун усадила Тхэми на край топчана. Кан Хун укутал её плечи принесённым одеялом с розами и спросил у Исун:

— Зачем же вы столько приготовили? Я бы сам мог завтрак сделать.

Ильсун, как раз подкладывавшая Тхэми еду из котелка, с серьёзным видом одёрнула его:

— Эй, не говори так. Разве можно с сеульской барышней обращаться как с деревенским работником? Тебе повезло, что ты получил в жёны такую замечательную девушку, вот и обращайся с ней хорошо.

— Да, да, хорошо обращайся, должен хорошо обращаться.

— Ты должен считать, что женитьба на Тхэми для тебя — как выигрыш в лотерее. Вот так и живи.

Исун и Самсун поддержали. Тхэми, польщённая, расхохоталась:

— О-хо-хо-хо! Кан Хун и так ко мне очень хорошо относится. И днём, и ночью.

Её звонкий, радостный смех разнёсся по ущелью. Три сестры молча смотрели на неё проницательными глазами.

Наконец смех стих, а сёстры всё смотрели. Тхэми, чувствуя неловкость, улыбнулась:

— Чего вы так смотрите?

Ильсун с подозрением в голосе спросила:

— Ты правду говоришь, что днём и ночью?

— Конечно. Наш Кан Хун очень хороший человек, — улыбнулась Тхэми и зачерпнула ложкой суп.

— И ночью тоже хорошо?

Пху-у-ух! — Тхэми поперхнулась и закашлялась. Самсун, достав из кармана штанов платок, протянула его, продолжая допытываться:

— Сестра спрашивает: этот парень ночью хорошо себя ведёт?

— Д-да, конечно, конечно, — краснея, поспешно закивала Тхэми.

Только тогда Самсун с облегчением выдохнула:

— Ай-яй, ну и слава богу. Теперь ни о чём не волнуемся.

— Теперь и мы можем спать спокойно.

— Вот именно, сколько мы переживали, — с облегчением заговорили Ильсун и Исун, берясь за ложки.

Кан Хун, подложив Тхэми в миску тушёную говядину, усмехнулся:

— А что, вы боялись, что я не справлюсь?

— Ты ещё спрашиваешь?

Самсун скривилась и цокнула языком.

— Было у тебя хоть раз в жизни свидание? Опыт с женщинами? Ты вечно только учился да исследовал, сидел в своей каморке и на мельнице. Как нам было не волноваться?

— Всё, что нужно было знать, я знал.

— Неужели то, что в книжках написано, и то, что в реальности, — одно и то же?

Самсун повысила голос, и все залились краской.

— Тхэми, ты не обманываешь? Может, он плох, а ты просто не хочешь говорить?

Тхэми была уже краснее варёного рака. Ей казалось, что сейчас изо рта польётся пламя.

— …Хорош, — еле выдавила она.

— А?

— Он очень хорош. Настолько хорош, что...

Она зажмурилась и твёрдо добавила:

— Прошлой ночью я чуть не умерла.

Рты у сестёр приоткрылись. Кан Хун, глотавший суп, покраснел и раздулся, словно рыба фугу.

На мгновение воцарилась тишина, а потом звонкий смех сестёр разнёсся по округе.

— Ну и правильно, всё-таки чей он племянник.

— Наш Кован на первый взгляд видно — нос как гора, значит, и выносливость хорошая.

— К тому же, всё это время он зря семенами не разбрасывался, берег себя.

Сёстры, будто все их тревоги разом исчезли, радостно хлопали Кан Хуна по спине. Он, делая вид, что не слышит, ковырял палочками соевые ростки.

Тхэми, улыбнувшись, отправила в рот кусочек мяса, который положил ей Кан Хун. Нежный, сладковатый вкус заполнил рот.

Вдруг она почувствовала сильный голод. Её палочки задвигались по столу с десятью блюдами.

***

Сёстры-тройняшки кормили их три раза в день всю неделю. Хотя подъём на заре был утомителен, Тхэми с благодарностью принимала и обеды, и ужины.

Благодаря искусной стряпне Ильсун, стол всегда был уставлен, и Тхэми чувствовала, как округляется с каждым днём. Если бы не изнурительные физические упражнения с Кан Хуном в остальное время, она набрала бы килограммов десять точно.

В последний день медового месяца Тхэми и Кан Хун попрощались с деревенскими, собравшимися под вековым деревом на въезде в деревню.

— Спасибо, дедушки и бабушки, благодаря вам мы хорошо отдохнули.

— Когда ещё приедете?

— Приезжайте почаще! Вкусного поесть, а мельница всегда для вас свободна, приезжайте отдыхать.

Внезапно старик Чан, слушавший их, вышел вперёд и замахал руками, мол, что вы:

— Ай-яй, зачем вы их дёргаете? Тхэми — женщина из карьера!

— Карьерная женщина, — шепнула Эна.

— И-и, ну да, карьерная. Ей в Сеуле кочхуджан продавать — дел невпроворот. Так что пусть не думает сюда спускаться, а лучше энергично продвигает кочхуджан.

— Чан, видно, не только из-за этого, а ещё и чтобы гостей на мельницу принимать? — упрекнула Хампён-тэк.

Старик Чан, налившись кровью, закричал:

— Что? Ты думаешь, я из-за каких-то двадцати тысяч? Да нет, ни за что! Ай-яй, как мне обидно, правда обидно!

— Дядюшка, не волнуйтесь, принимайте гостей. Если приедем, то остановимся в доме Гвинама.

— Правда? Ну тогда ладно.

Старик Чан, только что возмущавшийся, наконец успокоился и радостно улыбнулся.

— Так, хватит разговоров. Поезжайте уже в Сеул. Дорога дальняя, надо выехать засветло, — сказала Исун.

Все наперебой принялись хлопать молодожёнов по спинам, напутствуя:

— Живите хорошо!

— Не ссорьтесь!

— Хорошо, мы поехали. Заходите в дом.

Они уже собирались сесть в машину, как вдруг со стороны магазина Суни донёсся тоненький голосок:

— Тхэми! Тхэми!

Бабушка Суни, которая совсем недавно лежала, когда они прощались, теперь стояла, опираясь на ходунки. У Тхэми навернулись слёзы: неужели ей так жаль, что они уезжают?

— Зачем вы вышли? Идите в дом. Мы уже едем.

— Да нет же, не в этом дело! — замахала Суни сухой, как грабли, рукой. — Тхэсан, твой отец, его по телевизору показывают!

— Мой папа?

Тхэми удивилась. Тхэсана показывали только один раз, много лет назад, в документальном фильме об успехе.

Суни, тяжело дыша, слабым голосом проговорила:

— Иди посмотри, сама всё увидишь.