Между ягодицами Сарин и его животом отвердел член. Вытянувшийся вдоль бедра, на котором она сидела, он безошибочно выдавал сексуальное желание. Ему стало тесно в паху. Оуэн без труда приподнял Сарин за талию и усадил прямо на свой член.
— Хочешь потереться — трись здесь.
Её тело испуганно вздрогнуло. Она явно поняла, что именно подмяла под себя. Так и хочется развернуть её, чтобы увидеть лицо.
— Пожалуйста...
Эта правильная женщина умоляла таким голосом, будто не могла вынести чувства порочности от того, что вытворяет подобное с мужчиной родной сестры. Рассудок Оуэна, думавшего лишь о том, чтобы нагнуть её и как следует оттрахать, постепенно прояснился от этих едва сдерживаемых слёз в её голосе.
У него появилась идея получше. Расчётливый ум, знавший, что чем дольше ожидание, тем сильнее удовольствие, заставил его покорно отпустить её талию.
— Благодаря тебе я развлёкся. Отвлёкся от своих мыслей, и даже стало легче.
Его похожее на дикий голод вожделение всё ещё не было утолено, но ему стало значительно легче. Сарин, словно спасаясь бегством, вцепилась обеими руками в обеденный стол и оторвала от него ягодицы. С этим мужчиной действительно нельзя было терять бдительность ни на секунду. Какой бы неопытной она ни была, она прекрасно понимала, что всё это означает.
И чем было то твёрдое, пульсирующее нечто, о которое она тёрлась, совершенно не похожее на бедро.
Сарин потёрла лицо тыльной стороной ладони.
— Я не люблю дождь, потому что чуть не сдох, когда был мелким и совершенно беспомощным.
В тот день лил сильный дождь.
Климат Ирландии отличался изменчивостью. После многодневных ливней вода в бассейне перелилась через край, превратившись в настоящую помойку. Бассейн стоял заброшенным с зимы и смердел тухлятиной; Оуэн до сих пор помнил ту огромную руку, которая схватила его за волосы и швырнула в эту воду.
Он был настолько слаб, что не мог даже сопротивляться.
Барахтаясь, он царапал обидчика руками, но тот даже не шелохнулся.
Его накрыло глубокое чувство беспомощности. Мгновение, когда затхлая вода хлынула ему в нос и рот, запечатлелось в памяти так живо, будто это было вчера. Головная боль, о которой он на время забыл, с новой силой ударила в голову. Жутко нахмурившись, Оуэн поднялся с места.
На этом награда заканчивалась.
Раз уж Сарин рассказала о себе, было справедливо тоже кое-что ей рассказать.
Оуэн до сих пор не умел плавать. То чувство беспомощности до сих пор всплывало в памяти в такую погоду, выворачивая его нутро наизнанку. И это был не страх. Это была ярость выжившего на пороге смерти и невыносимая жажда убийства.
Будь у него тогда сила, он не барахтался бы так беспомощно.
Это послужило Оуэну отличным уроком на всю жизнь. Чтобы выжить, нужна сила. Он добрался до своего нынешнего положения с одной-единственной целью — перерезать глотки всем, кто посмеет оскалиться в его сторону, и швырнуть их трупы в тот самый бассейн.
— Боже... Кто же мог...
Она произнесла это, когда Оуэн поднялся со стула из-за вновь нахлынувшей головной боли, о которой он на время забыл.
Сарин импульсивно задала этот вопрос, потирая щёку. В тоне Оуэна не было и намёка на то, что это произошло случайно. Мысль о том, что ей не следует лезть не в своё дело, столкнулась с желанием узнать правду.
Проходя мимо неё, Оуэн бессознательно провёл рукой по столу.
С таким трудом приготовленная еда полетела на пол.
Вместе со звоном бьющейся посуды снова грянул гром.
Ба-бах!
— ...мать.
Ей показалось, что она расслышала его тихий ответ. Не в силах поверить своим ушам, Сарин широко распахнула глаза. Оуэн уже скрылся в своей спальне. Лишь псы, не получившие разрешения войти за ним, продолжали тихо поскуливать на своём месте у дивана.
Моя мать.
Сарин потёрла уши с такой силой, словно хотела их оторвать. Она искренне надеялась, что ей просто послышалось.
***
Дождь лил бесконечно. С тех пор как Сарин приехала сюда, она впервые видела, чтобы он не прекращался так долго.
Состояние Оуэна пугающе ухудшилось. Она осознала это, когда поняла, что в доме больше не осталось ни одной целой тарелки.
Их время бодрствования по-прежнему не совпадало. Сарин спала по ночам, а он обычно в это время бодрствовал. А может, он не спал и днём, просто не выходя из комнаты.
За эти несколько дней между ней и Оуэном негласно установились определённые правила.
День Сарин начинался со скулежа псов, страдавших без прогулок. Первым делом она насыпала им корм, затем расчищала разгромленную гостиную хотя бы до такой степени, чтобы там можно было пройти, и только потом доставала из холодильника что-нибудь съедобное.
В отличие от первых дней, еды в холодильнике стало понемногу убавляться. Каждый раз, открывая дверцу, она убеждалась, что мужчина в той комнате всё ещё жив.
За неимением посуды Сарин сидела в обнимку с салатницей, набитой увядшей зеленью, и кое-как ела прямо из неё, наблюдая за резвящимися доберманами. Они играли на вымытом ею пятачке, который она окрестила «безопасной зоной». Сарин наскоро обозначила её границы от окна до дивана диванными подушками и теперь поражалась сообразительности псов, которые ни на шаг не переступали эту черту.
Взглянув на часы, она поняла, что только-только перевалило за полдень.
Ей было до одури скучно. Глядя, как псы в шутку покусывают друг друга, примостив морды на обеденный стол, Сарин на мгновение прикрыла глаза.
Ей хотелось прямо сейчас уйти к себе и завалиться на мягкую кровать. Но в её спальне собаки тут же притихали, поэтому она решила дать им ещё немного порезвиться здесь. Возможно, это тоже было следствием дрессировки — наверняка и в спальне Оуэна псы вели себя смирно.
— И правда... такие умные.
Лучше людей.
Веки Сарин становились всё тяжелее. Мельтешение собак туда-сюда уже действовало на неё как гипноз.
Она не высыпалась, потому что всю ночь напролёт вместе с собаками напряжённо прислушивалась к шорохам снаружи. К тому же, если этот мужчина снова рухнет в обморок, ей волей-неволей придётся выйти и проверить, жив ли он. Разрозненные мысли путались в голове.
При мысли о золотистых глазах Оуэна, в которых неизменно поблёскивало безумие, её плечи вздрогнули, хотя она уже почти спала. За всю её жизнь, ограниченную лишь маршрутом «больница — дом», среди тех немногих, кого она знала в лицо, он был самым непостижимым человеком. Пугающий, похожий на психа — из той породы людей, к которым ни в коем случае нельзя приближаться.
По крайней мере, так она классифицировала его у себя в голове.
Ей начало казаться, что сестра буквально рисковала жизнью, рожая ребёнка от столь опасного человека. Он выглядел безжалостным мужчиной без сердца и слёз, которого не разжалобило бы даже появление собственного ребёнка.
Более того, последние его слова, запавшие в память, тревожили её ещё сильнее. Он не любил детей. Вернее, от него исходило стойкое ощущение, что он категорически не желает иметь никого, с кем его связывала бы кровь.
Если тогда он и впрямь говорил о своей матери...
Сарин тяжело вздохнула.
— Ха-а...
Оуэн не желает, чтобы существовал кто-то родной ему по крови.
Именно так она это чувствовала. При каждом разговоре по телефону Хаян спрашивает о папе. У неё уже не осталось отговорок. Просьба маленькой племянницы хотя бы разок услышать голос отца больно колола в самое сердце.
Мысли сплелись в тугой клубок, и в конце концов Сарин провалилась в сон, словно потеряла сознание. Стук собачьих лап звучал где-то вдалеке, как колыбельная. Но внезапно ощутив холод, Сарин вздрогнула и проснулась, тут же заметив нависшую над собой тень.
Топот собачьих лап стих. Прежде чем поднять голову, Сарин уставилась на три пары глаз, смотревших в её сторону. Но эти преданные глаза были устремлены не на неё, а чуть выше.
— А...
Она не могла выдавить из себя ни слова — губы словно слиплись.
— Хорошо спалось?
— Ещё только день...
Она хотела взглянуть на часы, но стоявший рядом Оуэн потянул её за подбородок, заставляя посмотреть прямо на себя.
— Не слышно было, как ты тут снуёшь.
Это означало, что обычно в это время она уже поела и ушла к себе, но раз снаружи стояла тишина, он решил выйти проверить. Получается, они оба, сидя по своим комнатам, прислушивались к шуму друг друга. Сарин поразило, что Оуэн всё это время вслушивался в её возню.
— Я немного задремала.
Лицо Оуэна выглядело осунувшимся.
Еды в холодильнике понемногу убавлялось, но то ли он почти ничего не ел, то ли не мог уснуть — за эти несколько дней линия его подбородка стала ещё острее.
— С завтрашнего дня Юри снова начнёт приходить.
Это означало возвращение к нормальной жизни. Хотя она сильно сомневалась, можно ли вообще назвать её здешнюю жизнь нормальной.
Сарин просто молча кивнула. Ей хотелось уйти в свою комнату, но для этого пришлось бы оттолкнуть его — он стоял так близко, что они едва не соприкасались. Это нервировало. Запоздало осознав, что именно произошло на этом самом стуле пару дней назад, она густо покраснела.
Его равнодушный взгляд скользнул по её зардевшимся щекам. Жар её лица был настолько сильным, что передавался даже кончикам пальцев, всё ещё сжимавших её подбородок.
— И что мне с этим делать...
Его пугающе низкий голос хрипло сорвался.
Фраза, прозвучавшая как вопрос к самому себе.
— Вы не могли бы просто отпустить меня домой? Отдайте мне паспорт, и я...
Обещание уехать самой прозвучало невнятно. Оуэн рассмеялся. С лицом человека, чья голова по-прежнему раскалывается от боли, он сильнее стиснул её подбородок.
— С чего бы? Мне ведь так весело.
Глядя в зеркало, Сарин в упор не понимала, что такого смешного или забавного в её лице, но Оуэн неизменно отзывался о ней именно так. Это походило на издёвку. Ей даже казалось, что этот мужчина осыпает её теми же мерзкими насмешками, от которых её так тошнило в детстве.
— А мне не весело.
Подавленно произнесла Сарин.
Оуэн вспомнил, как она разговаривала с его собаками. Она обращалась к псам на языке, которого он не понимал — видимо, на своём родном. И в этих словах не было ни злости, ни причитаний, лишь какая-то особая нежность.
Животные поразительно быстро считывают настроение того, кто рядом. Его псы не были ни кроткими, ни ласковыми. Они подчинялись только хозяину. Новые выгульщики сбегали от них стабильно раз в три дня, и стоило кому-то неприятному попытаться взять в руки поводок, как они тут же скалили клыки.
Эти псы чётко выражали свои симпатии и антипатии: Юри, не питавшего к ним особой любви, они однажды швырнули прямо на мёрзлое дно реки.
У них был не тот темперамент, чтобы приглушать шаги и преданно ждать только потому, что женщина уснула.