Теперь он вдоволь насмехался над его происхождением: отродье ирландской шлюхи, а не русской. Никто не смел произносить это вслух, но сейчас Романов с пробитой кирпичом башкой решил, что под действием наркотиков может позволить себе хотя бы такую ругань.
— Звучит так, будто ты сейчас меня кроешь.
Он не знал, с чего вдруг тот оставил его в живых, но из страха, что Оуэн может за ним явиться, Романов сбежал из больницы, как только ему зашили разбитую голову. Затем он спрятался в одном из борделей своего подчинённого, а не в собственном разгромленном особняке. Так что никто не мог услышать того, что он только что сказал…
Показалось, что дурман, уже растекшийся по венам, разом выветрился. Вошедший в полуоткрытую дверь мужчина от лени даже не застегнул пуговицы рубашки.
Чёрные волосы спадали на аккуратный лоб.
— Павел?
На его неуверенный оклик собеседник рассмеялся.
На его расслабленном лице читалось такое же наркотическое опьянение. Усевшись рядом с Романовым и широко расставив ноги, мужчина без спроса сгрёб пальцами небрежно рассыпанный порошок и втянул его носом.
— Шмыг.
Белый порошок так и остался у него на подбородке и над губой.
Стерев его большим пальцем, мужчина улыбнулся, обнажив белые зубы.
— Ну и расхуярили же тебе башку, свинья.
— И из-за кого, по-твоему, это случилось?
— Блядь, если захочешь тебя убить, бить по башке точно бесполезно.
Мужчина хихикнул и откинулся, глубоко провалившись в диван. Видимо, он уже успел покувыркаться с какой-то бабой — от него так и разило резкими духами.
Этот бордель работал как закрытый клуб для людей с относительно высоким социальным статусом, поэтому из коридора доносились лишь редкие кокетливые смешки да солидные разговоры.
Все главные дела творились в приватных комнатах.
Романов знал сидевшего перед ним мужчину уже давно, но порой от того исходила такая жуткая аура, что становилось не по себе, и это ему совсем не нравилось.
У этого человека здесь была собственная комната, записанная на его имя. Настолько много времени он проводил в этом борделе. Будучи точной копией своего отца, он был без ума от наркотиков и баб. Когда он притворялся порядочным, то производил неплохое впечатление, но из-за гнусной натуры иметь с ним дело было совершенно бесполезно.
— Не выёбывайся и кайфуй себе молча.
— И без того рожа уебанская, а теперь вообще пиздец. Ему стоило просто вырвать тебе язык. Будь я на его месте, я бы первым делом отрезал твой язык.
Романов подавил обиду, решив, что спорить с обдолбанным придурком, который сотрясается от хохота, себе дороже. Откинув голову на подлокотник дивана, мужчина искоса посмотрел на Романова и продолжил:
— Слышал, тебя Оуэн отделал?
Надо будет отрезать язык этому моему уебану-подчинённому. Правду он сказал, так будет лучше.
Раз уж он распустил свой гнусный язык, то стоит Оуэну захотеть — и он быстро узнает, что Романов скрывается здесь. Мысль о том, что придётся снова прятаться, отрезвила его: нельзя сейчас торчать под кайфом. Очнувшись в больнице — неизвестно, кто его туда привёз, — он первым делом связался с Борисом, но тот не ответил.
Романов знал, что раз противником выступает Оуэн, Борис ни за что не вмешается, но из-за грызущей обиды ничего не мог с собой поделать.
Если он заляжет на дно, Борис, как всегда, сам выйдет на связь.
Ведь Романов был его верным псом.
— Ха-а... Если бы не та девка.
— Девка?
Глаза мужчины хищно блеснули, словно он и не был под кайфом.
Его глаза так походили на звериные, что Романов невольно вздрогнул.
— Он таскал с собой какую-то девку.
— У Оуэна есть девка?
— Азиатка...
— Что? Блядь, это ещё что за хуйня? Ха-ха.
Мужчина схватился за живот и расхохотался так громко, что комната содрогнулась. В уголках его глаз даже выступили слёзы. Видимо, дурман добавил веселья, потому что он ржал, задыхаясь от смеха.
— Ладно, я, пожалуй, пойду.
Наркотики помогали забыть о боли, но при этом затуманивали рассудок.
— И что дальше? Это Оуэн проломил тебе башку? За то, что ты тронул его девку?
Удивительно, но, несмотря на опьянение, мужчина не пропустил мимо ушей ни единого слова Романова. Его мутный взгляд вдруг прояснился. Уйти без его разрешения означало бы нажить себе ещё одного врага. Романов, уже было приподнявшийся с дивана, тяжело опустился обратно.
— Да не трогал я её, просто какая-то тупая пизда крутилась под ногами...
И он выложил всё, что произошло в казино.
Пока Романов не закончил свой рассказ, глаза Павла блестели от интереса, ни на миг не теряя ясности.
— Вон оно как? Вечно всё самое интересное происходит, когда меня нет.
Мужчина бездумно почесал пальцем подбородок и скривил губы в усмешке.
— Всё из-за этой суки, которую и живьём сожрать мало.
Попадись она ему на глаза, он бы от неё мокрого места не оставил.
Мысль о том, что, когда Оуэн поиграется и выбросит её, можно будет поймать сучку и выместить на ней всю свою злость, немного его успокоила. Романов тяжело задышал. Подумать только: разозлилась из-за потерянных денег и посмела нашептать Оуэну, чтобы тот с ним расправился!
— Вот же конченый ублюдок, а?
Мужчина усмехнулся, поддакивая Романову.
Кровь от возбуждения закипела в венах, и дурман, который, казалось, уже отступил, снова завладел его разумом. Забыв о своём намерении уйти, Романов ещё глубже вмял своё грузное тело в диван.
— Хитрая сучка...
Теперь он и сам смутно понимал, что бормочет. Мужчина, рассудив, что от Романова больше ничего не добьёшься, погрузился в собственные мысли.
И вдруг ему в голову пришла блестящая мысль: неплохо было бы сообщить об этом Николаю, которого от азиатов просто воротит. Если, конечно, рядом с Оуэном действительно крутится азиатка.
***
Оуэн не появлялся дома уже несколько дней.
Она не то чтобы следила за этим, но поняла всё по трём собакам, которые не отходили от неё ни на шаг. Стоило бы их хозяину вернуться, они бы мигом бросились к нему, но вместо этого псы все эти дни провалялись у неё на кровати.
Ни Оуэн, ни Юри ни разу не упоминали имён этой троицы. Поэтому Сарин прозвала самого крупного пса, явного вожака, Синим, того, что занимал второе место в иерархии, Жёлтым, а самого младшего — Розовым.
— Хаян.
Когда Сарин ласково произнесла это имя по-корейски, псы навострили уши. Решив, что зовут кого-то из них, они уставились на неё, и это было так мило, что Сарин замахала руками.
— Я не вас зову.
На её ласковый голос псы отозвались каждый по-своему. Юри при виде них кривился от отвращения, да и сама Сарин в первые дни побаивалась, что это настоящие адские гончие, но на деле они оказались добрыми.
[Тётя!]
Получив телефон от соседки Хонсон-дэк, Хаян радостно позвала Сарин.
К счастью, Хаян привыкла к разлуке: и Сарин, и её покойная сестра Ирин часто оставляли девочку на чужом попечении из-за работы. Но чем дольше Сарин задерживалась в Эдем-Сити, тем сильнее племянница тосковала по ней. И хотя Сарин не могла рассказать ей правду, эти разговоры по телефону были ей жизненно необходимы.
[Папы и сегодня нет рядом?]
— Папа очень занят, просил передать, что сегодня ему тоже очень жаль.
[Ты обманщица, тётя.]
Сердце ухнуло вниз, словно её поймали с поличным. Она постаралась выровнять голос:
— Почему это я обманщица?
[Потому что я очень-очень хочу увидеть папу, а ты его не любишь.]
— С чего ты взяла, что я его не люблю?
[Ты же поехала к нему только потому, что я стала его искать...]
В этих словах читался упрёк: если бы она действительно его любила, то нашла бы папу сама, не дожидаясь просьб Хаян.
Порой девочка была проницательна не по годам. Она говорила всё, что думала, без утайки, и от этого у Сарин разрывалось сердце. Она как-то слышала, что больные дети быстро взрослеют и учатся читать между строк.
— М-м...
[Я опять сделала тебе больно, тётя?]
Глаза наполнились слезами. Сарин широко их распахнула, боясь, что стоит ей моргнуть — и они покатятся по щекам.
— Нет. Кто ты у тёти, ну-ка?
[Ангел, упавший с небес. И тётя любит Хаян больше всех на свете.]
Услышав, как девочка слово в слово повторяет её привычную фразу, Сарин выдавила кривую улыбку.
— Верно. Наша Хаян — тётин ангелочек.
Она никогда не показывала ей своих слёз.
Даже на похоронах Ирин было так же. В зале, пропитанном горем, Сарин продолжала улыбаться, разговаривая с девочкой. И лишь когда Хаян заснула у неё на коленях, она беззвучно заплакала, стиснув зубы и щипая себя за предплечья до кровавых синяков. Сарин помнила, как в тот день её слёзы падали на лицо спящего ребёнка.
[Я скучаю, тётя...]
— Тётя зарабатывает много-много денежек для Хаян.
И это было правдой. Конверт, который дал ей Оуэн, всё ещё лежал спрятанным в самом дальнем углу гардеробной.
[У меня нет ни мамы, ни тёти, и папа тоже не хочет видеть Хаян...]
Долго успокаивая расстроенную девочку, Сарин затем сообщила Хонсон-дэк, что стала получать алименты от отца ребёнка. Попросив обрадованную соседку присмотреть за Хаян ещё немного, она повесила трубку.
Разговоры с племянницей всегда приносили радость, но после них накатывало чувство вины.
Оуэн не давал ей эти деньги как алименты, но сумма всё равно была огромной. Нужно было найти способ перевести их в Корею.
За время разговора во рту всё пересохло. Когда Сарин встала с кровати и подошла к двери, все три собаки уже смирно ждали её внизу.
— Проголодались?
Как только она открыла дверь, вся троица со зловещей прытью рванула наружу.
Она столкнулась взглядом с Оуэном, который сидел на новеньком диване прямо напротив неё и, склонив голову набок, смотрел в её сторону.
Неужели он всё слышал?
Во рту пересохло так, что защипало на языке. У Сарин перехватило дыхание, и она застыла, не в силах вымолвить ни слова.