Контент удален!

— Можно ведь продолжать любить и после расставания, но большинство считает, что если расстались — значит, всё, конец. Люди такого не выносят. Верят, что для счастья нужно непременно встретить другого хорошего мужчину вместо того, с кем больше не видишься.

— ...

— Мне не нужен никто другой, а делать то, что мне неприятно, я ни за что не стану. Поэтому, хоть мне и стыдно, я соврала при тебе, Джэ Ин.

Тётя говорила медленно, чтобы я смогла понять взрослые проблемы.

— Тогда, если кто-то снова спросит, можно мне называть тебя мамой?

— ...

Тётя растерянно посмотрела на меня.

— Вы с мамой одинаково выглядите, так что никто не догадается, что это ложь.

Незнакомые бабушки, дяденьки и тётеньки часто подходили ко мне, спрашивали, сколько мне лет, и допытывались, правда ли та женщина из галереи — моя мама. В такие моменты я смотрела на них исподлобья, отрезала: «Мне велели не разговаривать с незнакомыми», и уходила.

Хоть каждый раз у меня и бешено колотилось сердце, я хотела подыграть тётиной лжи.

Я думала, тётя ответит сразу, но она долго молчала. От такой неожиданной реакции мне вдруг стало страшно.

— Всё равно мама сюда даже не приедет...

— Джэ Ин.

Оборвав меня на полуслове, тётя обхватила моё лицо обеими руками.

— Да?

Когда я отозвалась, она едва заметно улыбнулась.

— Прости, что заставила тебя врать. И спасибо, что поняла.

Я кивнула и улыбнулась. Тётя поднялась и повела меня за руку. На кухне вкусно пахло. На слабом огне, тихо побулькивая, кипел прозрачный бульон.

***

Мы с тётей, свившие гнездо на земле, где живописно возвышались пальмы, стали для местных излюбленным развлечением. Разговоры о матери и дочери, живущих в самом красивом двухэтажном доме в Ичходоне, не сходили с языков в женской бане, сколько бы сезонов ни сменилось.

— И мать, и дочка такие хорошенькие, говорят, у них отца-то нет?

Я обернулась в сторону горячего бассейна, откуда доносился грубый голос. Помещение было не очень большим, поэтому всё было прекрасно слышно.

— Сколько уже времени прошло, как они переехали? Раз до сих пор не объявлялся, значит, нет его.

Пусть пар и застилал глаза, по одним лишь голосам можно было догадаться, какие именно тётки там чешут языками — ведь подобное случалось не в первый раз.

— Да разве ж не говорили, что это молодожёны с материка приехали жить?

— Я тоже так слышала, да только болтают, что мужика там с самого начала не было!

— Да нет же, мать Джин Хо по соседству с ними живёт. Говорит, когда там только ремонт шёл, пару раз видела, как мужчина и женщина вдвоём приходили смотреть на стройку. А потом мужик куда-то подевался, и женщина живёт одна, только дочку с собой притащила.

— Значит, не молодожёны, а пожившая уже пара?

— А то как бы у них одиннадцатилетний ребёнок был? Когда она сюда переводилась в школу, мать одна всё оформляла, говорят. Похоже, с мужем они окончательно разбежались.

— Ой-ёй, как же бабе одной дитё-то растить...

Я вздохнула, слушая их нескончаемую болтовню. Сегодня даже не выходной, с чего вдруг.

По праздникам и выходным женская баня была настолько переполнена и шумна, что мыться приходилось вплотную друг к другу. Поэтому мы с тётей ходили сюда только по понедельникам, когда галерея была закрыта.

Сегодня был понедельник. Но людей оказалось так много, что на миг показалось, будто наступили выходные. Ввалившиеся толпой женщины — видимо, они возвращались откуда-то всей группой — болтали, не умолкая ни на секунду.

— Ой, да не о чем тут переживать. Женщина из того дома — образованная. Все же знают, что в Поокдоне есть галерея?

— Галерея? А там разве есть галерея?

— А, та, что с соломенной крышей?

— Ага, она там работает. Дочка у неё мамкин хвостик — после школы с друзьями не гуляет, а сразу шмыг в галерею. Говорят, у них там всем детям сотрудников так можно делать.

— А ты, мать Ён Джи, откуда так хорошо знаешь, как там у них дела? Ён Джи же в средней школе? Им вроде и пересекаться негде.

— Я же с матерью Джин Хо близко общаюсь. Дочка их учится с Джин Хо в одном классе уже три года подряд. Короче, девчонка как перевелась, так и держится первой не только в классе, а во всей школе. Вот мать Джин Хо из кожи вон лезет, чтобы с ними сдружиться, а та мамаша ни в родительский комитет не ходит, за школьные дежурства в столовой только взносы платит за неучастие, да и на рынке встретишь — ведёт себя как столичная фифа. Много чего про неё говорят.

Протирая запотевшее от пара зеркало, я посмотрела на тётю. В отражении её лицо было совершенно невозмутимым. Она спокойно сидела и чистила зубы, словно не слышала всей этой болтовни, затем прополоскала рот и сунула щётку в корзинку. А после неожиданно встала и пошла в сторону горячего бассейна.

Я в испуге вскочила и увидела, как тётя прошла мимо бассейна и открыла входную дверь. Ненадолго скрывшись, она медленно вернулась, держа в руке банановое молоко.

Вернувшись на место, тётя протянула мне бутылочку бананового молока с вставленной трубочкой.

— Пей, Джэ Ин.

Протягивая мне молоко, тётя выглядела так, будто ничего не произошло. К счастью, женщины, видимо, её заметили, и их голоса больше не раздавались.

Попивая молоко и оглядываясь по сторонам, я надела на обе руки мочалки и принялась осторожно тереть тётины плечи. Её белая кожа быстро покраснела.

— Слушай, Джэ Ин.

— А?

— ...Случайно не...

С тех пор как мы стали жить вместе, тётя уже не говорила так же открыто, как раньше, и иногда мялась, подбирая слова. Как и сейчас.

— Тебе случайно не обидно, что я пропускаю дежурства в столовой?

Я тут же взглянула в зеркало. Профиль тёти в отражении был таким же, как обычно. Округлый лоб, длинные ресницы.

Но тут же она закусила губу, крепко зажмурилась и снова открыла глаза. У неё было такое тревожное лицо, словно она беспокоилась, не делает ли что-то не так, и я растерялась.

— Нет? Нисколько не обидно.

— Можешь сказать честно.

Тётя развернулась ко мне. Словно приглашая к серьёзному разговору, она потянула меня за запястье, усадила на банный стульчик и продолжила:

— Я и так думала взять отгул и пойти в следующий раз.

— А?

— Каждый раз ходить не смогу, но раз-другой собиралась.

— Не нужно приходить, тётя. То есть, мама.

Меньше чем через месяц после приезда сюда я стала называть тётю мамой. Чтобы спокойно жить в маленьком городке, другого выхода не было. Ведь интерес, который обрушивается на красивую женщину, назойлив и опасен.

Там, где были люди, я звала тётю мамой. На рынке, в гипермаркете, в маленьком магазинчике и в галерее.

— Джэ Ин, скажи...

Тётя принялась мягко мыть мне спину обильно намыленной мочалкой.

— Если вдруг тебе покажется, что я стараюсь недостаточно...

— Если мне будет некомфортно, я скажу.

Я поспешно её перебила. Не желая видеть, как тётя переживает из-за меня, я отвернулась. Слабо улыбнувшись, она окатила меня тёплой водой.

Тётя пообещала, что будет стараться изо всех сил, но добавила, что её старания могут обернуться для меня худшим исходом, и попросила без колебаний говорить ей, если такое случится.

Мне нравилась её заботливость. Нравилось то, как она старалась найти выход, словно для неё не было неразрешимых проблем, если дело касалось меня. Ведь тётя и была той самой «мамой», о которой я всегда мечтала.

Я не считала такие мысли чем-то плохим. Я просто любила её настолько сильно, что хотела, чтобы она была моей настоящей мамой.

Но я ни разу не произносила этих слов вслух. Боялась, что если раскрою свои истинные чувства, то очнусь ото сна. И, открыв глаза, увижу, как моя настоящая мать, которой до меня нет никакого дела, усмехнётся и скажет: «Размечталась».

Я с усилием прогнала ужасные мысли и взяла в руки мыло. Взбив пену, я измазала ею щёки и плечи тёти. Тётя, которая уже собиралась выходить, широко распахнула глаза.

— Ах ты...

Я притворилась, что я тут ни при чём. Вместо того чтобы возмущаться и спрашивать, что это такое, тётя демонстративно принялась мылить кусок мыла. Увидев, как она быстро взбивает пену, я расхохоталась.

Если всё это лишь сон, который может лопнуть и исчезнуть, как мыльный пузырь, то лучше было никогда не просыпаться.

***

Ежедневно разбивающаяся о берег синева волн. Внезапно обрушивающаяся белизна. Густо распускающаяся желтизна. Широко раскинувшаяся зелень. Я росла здесь, в месте, где всё переполняла жизненная сила.

Сама я не замечала, как расту, но тётя говорила, что я очень быстро расту.
— Как дерево? — спрашивала я.
— Как дерево, — отвечала тётя и с сожалением добавляла: — Расти чуть помедленнее, ладно?

Но иногда она смотрела на меня с предвкушением и просила расти поскорее, чтобы мы могли вместе пить пиво. Тётя, давшая мне понять, какое это счастье — когда кто-то ждёт твоего будущего сильнее тебя самой, каждое 25 января под ледяным пронизывающим ветром выходила во двор с камерой в руках.

Поставив таймер, мы вставали рядом и фотографировались. В день приезда мы сделали снимок на память, и как-то так вышло, что это превратилось в ежегодную традицию.

В альбоме прибавлялось фотографий, на которых рост одного человека оставался прежним, а второго — становился всё выше.

Незаметно промелькнули девять таких 25 января, и мне исполнилось восемнадцать.