Этому всему меня научила мама.
Мама сделала меня человеком, умеющим терпеть. Обещание, что она придёт, тень, которая так и не появлялась, надежда на следующий раз... Всё это означало — выдерживать утекающее время и вечно меняющиеся чувства.
Поэтому холод меня ничуть не беспокоил. Терпеть было настолько легко, что я могла бы без колебаний ответить, что справлюсь, но слова почему-то застряли в горле.
Тётя не торопила с ответом, но вдруг занервничала, словно человек перед важным событием. Она прикусила пересохшие губы и протяжно выдохнула.
— Джэ Ин.
Тётя, казалось, ждала моего ответа.
— Да, тётя.
— До этого я разозлилась на Джон Хи и сгоряча заявила, что сама тебя воспитаю, но...
Сердце бешено заколотилось. А что, если она скажет, что передумала, и велит мне возвращаться домой?
— У тебя есть два варианта на выбор.
— На выбор?
— Угу.
— И какие же?
— В смысле, ты можешь сама выбрать, как тебе жить дальше. Получив твоё письмо, я обдумала два варианта, и первый — одолжить тебе деньги, как ты и просила.
Тётя продолжила, не сводя с меня глаз.
— Но ребёнок не может жить один, поэтому я собираюсь разыскать твоего отца, то есть твоих родственников по отцовской линии. К этому варианту прилагается условие: тебе придётся жить с роднёй со стороны отца.
— А...
Всё-таки деньги даются нелегко. Быть в долгу у тёти — это, конечно, не то же самое, что зарабатывать, но условие, о котором она говорила, было просто отвратительным. От этой мысли волосы вставали дыбом; я усвоила, что, пусть даже это заём, любые дела, связанные с «деньгами», оборачиваются головной болью.
С моих губ сорвался вздох. Это из-за того, что я представила, как мы с тётей изучаем имена, номера телефонов и адреса каких-то мужчин. В голове ясно возникла картина, как я десятки, сотни раз повторяю один и тот же вопрос: «Вы мой отец?». Мне совершенно не хотелось искать человека, который бросил своего ребёнка.
Даже если найдём, он ведь снова сбежит.
Мне не хотелось тратить силы впустую. Я решила, что выберу оставшийся вариант, каким бы он ни был.
— А второй?
— Денег я не дам. Но вместо этого стану твоим опекуном, пока ты не сможешь встать на ноги.
...Быть того не может.
Я лишилась дара речи. Предложив плохой и хороший варианты, тётя лишь подворачивала рукава моего не по размеру большого свитера. Своё пальто она небрежно бросила на пол.
С каждым подвёрнутым сантиметром длинного рукава мои запястья тяжелели, словно к ним привязали мешки с песком.
— А условие?
Осторожно спросила я. Тётя, теребившая плотные рукава, при этих словах подняла взгляд. Я посмотрела на неё с замиранием сердца.
Глаза тёти напоминали глубокую ночь, залитую голубым лунным светом. Совсем не страшную ночь. Глядя в эти похожие на ночь глаза, я вспомнила маму. Буду ли я и дальше так же часто вспоминать маму?
Человек, вызвавшийся стать моим опекуном, и человек, отказавшийся от этой роли, выглядели совершенно одинаково, и это сбивало с толку. С самого раннего детства я мечтала, чтобы мама стала обычным опекуном, как у других. Но она сбежала, словно только и ждала этого момента.
— Ты это серьёзно? Вообще без всяких условий...
Буквально только что мама дрожащим голосом кричала на тётю, требуя ответа. С таким видом, будто не спустит ей с рук, если та возьмёт свои слова назад. Её глаза блестели от предвкушения. Но даже если бы на мамином лице не читались одновременно такой страх и радость, я и сама прекрасно знала, что растить меня — дело нелёгкое.
Хоть я и была ребёнком, трудности взрослых не были для меня тайной. Бабушка никогда меня не ругала. Однако в дни сильных ссор с мамой она выплёскивала всю накопившуюся обиду.
— Джон Хи. Откуда у меня деньги? Я из-за воспитания ребёнка шагу ступить не могу. Вообще ничего не могу. Как ты можешь думать только о себе? Ты хоть каплю благодарна мне? Тебе хоть немного стыдно?
Каждый раз, когда бабушка говорила с мамой по телефону, я чувствовала себя настоящей обузой. Поэтому то и дело говорила ей спасибо. В одни дни бабушка смеялась, в другие — бормотала, что я её хорошая девочка. А иногда бубнила себе под нос: «Было бы за что благодарить».
С тех пор, каждый раз ложась спать, я шаг за шагом планировала, как отплачу бабушке за её доброту. Но после её внезапной смерти я осознала: когда человек умирает, любые планы теряют всякий смысл.
После смерти бабушки меня не покидало чувство, будто я что-то украла. На глаза наворачивались слёзы: мне казалось, что я воровка, которая наодалживала еды, одежды, одеял и даже бабушкиного времени, а потом сбежала, так ничего и не вернув.
Я чувствовала вину перед бабушкой. Я скучала по ней, хотела коснуться её. Хотела уснуть в её тёплых объятиях. Бабушки не стало, я осталась одна, и мне было так одиноко.
После того как бабушка ушла, было много ночей, которые я проводила одна. Я ждала маму, даже зная, что она не придёт или задержится. Каждый раз, когда в голову лезли страшные мысли, я с головой накрывалась одеялом и плакала, пока не засыпала. А с какого-то момента у меня не осталось сил даже на слёзы, и я просто стала оставлять телевизор включённым.
Телевизор без устали говорил, говорил и говорил. Эта болтовня без умолку казалась мне странной. Бабушка, которая включала телевизор только перед сном, не любила, когда я смотрела его днём. Она говорила, что эта квадратная машина сделает из меня дурочку, и советовала лучше почитать книгу, если мне скучно.
Теперь же я часто включаю телевизор, даже когда читаю. Потому что, если я его включу, никто ничего не скажет. В привычном доме просто не стало бабушки и появилась мама, но казалось, будто мир кардинально изменился.
Пожив так какое-то время, я убедилась, что так оно и есть. Мама, которая раньше заглядывала лишь изредка, приносила красивые вещи и тут же исчезала, начав жить со мной, потеряла всю живость, словно увядающий цветок.
Поэтому я предполагала, что сейчас тётя выдвинет какое-нибудь сложное условие. Ведь и бабушке, и маме пришлось взять меня на себя от безысходности. Должна же быть какая-то веская причина, почему тётя, видевшая племянницу всего пару раз, вызвалась стать моим опекуном.
— Тётя, так что за условие?
Хоть я и спросила во второй раз, лицо тёти оставалось отстранённым. Видимо, на мгновение задумавшись о чём-то другом, она сделала глубокий вдох и наконец заговорила:
— Моё условие: ты должна со мной подружиться.
От столь неожиданных слов я склонила голову набок. Наверное, моё лицо показалось тёте забавным, потому что она тихо рассмеялась.
— Джэ Ин, послушай. На самом деле...
— ...
— На самом деле человек, которого я люблю больше всех на свете, ушёл далеко-далеко.
В её глазах цвета ночи заблестели прозрачные слёзы. Но тётя всё равно старалась говорить чётко.
— Поэтому теперь у меня нет никого близкого.
Разве нельзя снова завести друзей? — удивилась я, но голос тёти дрожал, поэтому я просто кивнула.
— Понятно.
— ...
— Давайте теперь дружить.
— Ой, как я рада.
С этими словами тётя проронила слезу. Сделав вид, что не замечаю, как она поспешно утирает глаза, я сказала:
— ...Пойдёмте, тётя.
Мой голос дрожал не меньше, чем у неё. Снова вытерев глаза, тётя сделала вид, что всё в порядке, улыбнулась и, надевая перчатки, сказала:
— Кстати, Ён Джэ Ин. На улице сейчас очень холодно.
— Да, похоже на то.
— Холодно так, что пробирает до костей. Поэтому нам нужно идти прижавшись друг к другу, но ты слишком легко одета. Придётся нести тебя на спине.
— Что-о?
Хлопнув в ладоши, тётя жестом велела мне залезть ей на спину. Растерявшись, я отступила на шаг. Тётя собралась нести на себе большую племянницу, хотя сама была без пальто. Пусть я и была маловата для своего возраста, мне всё же было девять лет.
— Чего ждёшь? Залезай давай.
— А можно я просто пешком пойду?
— Ну как ты пойдёшь-то?
Тётя перевела взгляд с моих тонких кроссовок на заснеженную улицу, а затем прямо на корточках попятилась и прижалась ко мне спиной.
— Давай, залезай. Хоть с виду и не скажешь, но я довольно сильная.
— Но тётя...
— Говорю же, доверься мне. Я ещё ни разу не проигрывала твоей маме в драке.
Руки в синих замшевых перчатках замахали в воздухе. Тётя притянула меня, неловко переминающуюся, и всё-таки усадила себе на спину. А затем накинула на нас лежавшее на полу пальто.
Перед глазами потемнело, и я заморгала. Мои ноги висели в воздухе, а впереди ничего не было видно. Сплошная темнота, но мне совсем не было страшно. Я оказалась внутри пальто, которое тётя едва застегнула на верхнюю пуговицу.
Темно, но уютно, словно в тёплой пещере.
Я уткнулась лицом в её спину, чувствуя лопатки. И закрыла глаза с предчувствием, что в этом укрытии буду в безопасности.
Должно быть, она открыла стеклянную дверь, потому что на нас обрушился свирепый ветер. Издав смешной возглас «Уа-а-а-а!», тётя зашагала вперёд. Под пальто со свистом задувал ветер. Под ногами то и дело кружили вихрем белые крупинки снега.
— Холодно?
Из-за метели голос тёти звучал тихо. Вместо ответа я кивнула. То ли от того, что моё лицо тёрлось о её спину и щекотало, тётя рассмеялась. И со смехом сказала:
— Пошли скорее домой.
Подумав, что на улице и вправду холодно до слёз, я вдоволь наплакалась в своей маленькой пещере. Тётя больше ничего не говорила. Мы шли молча, но я знала, что она тоже плачет.
