Мама привела своего десятого по счёту мужчину. Мне тогда было девять лет. На улице шёл снег. Этот непрекращающийся снегопад мне одновременно и нравился, и нет. Хорошо было то, что он скрывал рвоту женщины, которая прошлой ночью громко рыдала под фонарём, и смывал вонь мочи от мужика, спустившего штаны где попало. Но стоило подумать о маме, которой предстояло стоять под холмом и с тоской смотреть на крутой подъём, — становилось противно.
Наблюдая, как разлетаются во все стороны похожие на соль снежинки, я то наматывала на палец красный спиральный провод телефона, то разматывала обратно. Мама, которая утром обещала вернуться пораньше, как сквозь землю провалилась.
Время перевалило за семь.
Может, для мамы это всё ещё слишком рано?
Возможно, возле её работы намело сугробы. Я-то весь день просидела дома, откуда мне знать, насколько там холодно и скользко.
...И всё же, разве она не могла позвонить? Если не может позвонить сама, то хотя бы сняла бы трубку. А если так, лучше бы вообще не обещала прийти пораньше.
Сколько бы я ни ждала, на том конце провода раздавалось лишь ритмичное «туу-туу», похожее на стрекотание сверчка. Слушая надоевшие гудки, я сначала злилась на маму, а потом начала винить себя.
Не стоило ей верить с самого начала. Она ведь ещё ни разу не сдержала обещания. Зная всё это, почему я каждый раз, как дура, ей верю?
Ох, Джэ Ин, что же делать? Тут так скользко, я не смогу подняться. Ляжешь спать сама, хорошо? И дверь крепко запри. М-м, я, наверное, вернусь, когда ты уже будешь спать.
Представить маму, произносящую эти слова, — маму, которая стоит у подножия холма, откидывает длинные волосы и без тени сожаления разворачивается и уходит, — было совсем не трудно.
Если скажет, что не сможет прийти...
Что ж, ничего не поделаешь.
Я отвернулась от окна. Я то и дело поглядывала на улицу, делая уроки или читая книгу, лишь потому, что терпеть не могла оставаться одна по ночам, а вовсе не оттого, что так сильно любила маму и ждала её.
Со стуком опустив трубку, я замерла. Вокруг не было ни звука.
Может, потому, что все соседи наглухо закрыли окна?
Когда идёт сильный снег, мир становится беззвучным, словно комната с запертой дверью. Зима — тихое время года. Звуки появляются, только если двигаюсь я. Я сделала шаг в сторону. Вернулась на место и начала кружить вокруг телефона.
При каждом шаге раздавался стук. Как только я замирала — воцарялась тишина. Походив кругами по гостиной, я остановилась. От ходьбы слегка закружилась голова. Я стояла неподвижно, а лицо медленно наливалось жаром. От кончика носа до самой макушки, а затем и в груди всё запылало.
— Обманщица.
Я пробормотала слова, которых мама всё равно бы не услышала. Застыв перед телефоном, словно снеговик, я с трудом оттаяла и поплелась на кухню. Хотелось есть. Я ждала маму, чтобы поужинать вместе, но всё оказалось пустой затеей.
Подойдя к обеденному столу, я заглянула в контейнер с кимом и открыла рисоварку. В нос ударил кисловатый запах, и я тяжело вздохнула. Пожелтевший рис затвердел. Я уже собиралась закрыть крышку, как вдруг в животе громко заурчало.
— ...
Можно ли это есть? Поколебавшись, я отщипнула немного риса и попробовала. Если на вкус он такой же странный, как и на запах, я просто его выплюну. К счастью, рис оказался вполне съедобным, так что я зачерпнула его ложкой.
Сев за стол, я залила рис водой и принялась за еду.
То, что маленькое кухонное окошко дрожит, грозясь разбиться, я заметила, лишь когда наполовину опустошила миску.
Запоздало вжав голову в плечи, я почувствовала, как от воя сильного ветра аппетит как рукой сняло. Есть расхотелось, но, продолжая механически жевать, я оглянулась на маленькое окно. За ним виднелась тёмная ночная улица и белёсый снег, гонимый ветром в одну сторону.
Рука, сжимающая ложку, невольно напряглась. Я не любила темноту. Когда смотришь в тёмные углы, кажется, будто что-то... нет, кто-то высовывает оттуда голову.
Сердце бешено колотилось. Подцепив кусочек кима, я зачем-то пробормотала:
— Отсырел.
Я сказала это вслух, но тело по-прежнему дрожало. Пытаясь переключить мысли на что-нибудь другое, я огляделась и опустила взгляд на контейнер.
Было бы здорово, окажись ким хрустящим. Тогда звук от него напоминал бы хруст сухих листьев, и мне было бы легче представить осень.
Осенью бабушка чистила для меня хурму. А ещё мы с ней ели каштаны, вычерпывая мякоть ложечкой. На каждой прогулке бабушка так радовалась красивым деревьям. Она говорила, что любит осень.
Странно, да, бабушка? Кажется, будто жизнь с тобой была в каком-то очень далёком прошлом.
Внезапно зрение затуманилось от слёз, и я встала, взяв с собой миску. Помыв посуду, я ещё долго умывалась.
Половина девятого.
Делать было больше нечего, но сон не шёл. Да и спать в такое время было ещё рано. Привычка готовиться ко сну ровно в девять теперь тоже казалась чем-то из далёкого прошлого.
Дома одна минута тянулась как все десять. С этой мыслью я принесла из комнаты одеяло. Мне нужно было дождаться маму — только тогда я смогла бы успокоиться.
Прежде чем сесть, я включила телевизор и выключила свет. Погасив лампу в гостиной, я невольно усмехнулась. После смерти бабушки странности следовали одна за другой. Надо же — бояться темноты и при этом самой выключать свет.
Выключать свет — бабушкина привычка. Ровно в девять она гасила абсолютно все лампы, но телевизор оставляла работать до поздней ночи. Говоря, что в тишине ей не уснуть, она стелила постель в углу гостиной и засыпала под девятичасовые новости и сериалы.
Иногда я забиралась под бабушкино одеяло и спала вместе с ней, и пару раз просыпалась посреди ночи без всякой на то причины. В такие ночи на глаза сами собой наворачивались слёзы. В груди щемило так, будто я стояла на огромной высоте.
Свет от экрана казался ледяным. Когда я смотрела на это голубоватое свечение в темноте, по коже бежали мурашки. Тихая и тёмная квартира казалась чужой, словно я находилась не у себя дома. Резкое пробуждение посреди крепкого сна само по себе выбивало из колеи, а когда привычная гостиная вдруг переставала казаться моим домом, мне становилось по-настоящему страшно.
Где это я?
Куда мне нужно идти?
Когда я, дрожа, протягивала руки, бабушка обнимала меня даже сквозь сон.
— Всё хорошо, всё хорошо, детка. Бабушка здесь.
От её сонного голоса и руки, успокаивающе похлопывающей меня по спине, страх отступал. И даже холодный свет от телевизора становился тёплым.
Всё хорошо. Всё хорошо.
Повторяла я про себя. Сейчас я была одна, но всё было хорошо. Когда мне страшно, я думаю о бабушке. Тогда страх исчезает, а в сердце расцветают печаль или любовь, тоска или сожаление. В половине случаев на глаза наворачиваются слёзы, но достаточно просто умыться. Уж лучше вспоминать бабушку и потом умывать лицо, чем плакать от страха.
Шевеля замёрзшими пальцами ног, я переключала каналы. Не зная, на чём остановиться, я без конца жала на кнопки, как вдруг сбоку мелькнуло мягкое свечение. Не резкий свет от экрана, а маленькое, тусклое мерцание, похожее на огонёк свечи.
Заинтересовавшись его источником, я встала с места.
— Опять ты как старуха!
Стоило мне сделать шаг, как перед глазами всплыло кричащее лицо мамы. Зная, как она ненавидит, когда я выхожу на балкон, мне следовало бы сесть обратно, но... мамы ведь сейчас нет.
Поколебавшись, я не стала отказываться от затеи, надела две пары носков разом и вышла на балкон. Когда я открыла окно, в лицо ударил такой ледяной ветер, что я мигом взбодрилась. Уходящая вверх дорога незаметно преобразилась: теперь она казалась мягкой, словно укрытой толстым белым ватным одеялом.
— Ого...
На губах сама собой появилась улыбка. Источником света оказался белый снег. Вернее, это скопившийся снег светился в лучах прожекторов, бивших со стороны церкви.
Глядя сверху вниз на пушистые сугробы, я представила, как зарываюсь в них лицом.
Красиво. Наверное, там мягко и уютно. Прямо как с мамой...
Но стоило мне подумать, что мама похожа на белый снег, как улыбка тут же сошла с лица.
Вообще-то я не любила зиму. Из-за мамы, похожей на красивый, но холодный снег. И полюбила я её лишь тогда, когда снегом стала бабушка.
Белым, прекрасным снегом.
Неужели бабушка и правда стала такой же, как этот белый свет?
В тот день, когда в крематории бабушка превратилась в снег, я решила полюбить время снегопадов.
Сидя в автобусе, который перед тем, как «проводить» бабушку, объезжал район, где она жила в последнее время, я никак не могла взять в толк: как и, самое главное, куда мы её «провожаем»? Я всё пыталась осмыслить значение этих слов.
Спросить маму, сидевшую на переднем сиденье, я не могла. Я звала её с того самого момента, как мы сели в автобус, но она лишь безутешно рыдала. А когда я попыталась вытереть её мокрое от слёз лицо, она резко отвернулась, словно веля не трогать её.
Растерявшись, я сжала руки в кулаки и положила их на колени. Меня тошнило. Голова кружилась так, словно мир перевернулся вверх дном.
— Мама.
— Х-х, хы-ык…
Мама не отвечала, только плакала.
Мама плакала не переставая и выглядела измученной, но я ничем не могла ей помочь, поэтому встала.
На самом деле плачущая как ребенок мама пугала меня. Я не знала, как утешать взрослых.
