И дорога, и ограда, и припаркованные под ней машины покрылись толстым слоем белого снега. Было очевидно, что стоит нам выйти, и мы мгновенно превратимся в снеговиков.
После короткого молчания тетя пробормотала:
— Опять внезапно началась метель.
— ...
Метель. Слишком красивое название для такой пугающей стихии.
Мысленно повторяя «метель, метель», я искоса взглянула на тетю. Её глаза, устремлённые на улицу, сузились. Может, она раздумывает, как нам пробраться сквозь метель?
— М-м... Если я поднимусь в квартиру и вынесу только твою верхнюю одежду, это будет выглядеть не очень, да?
Я хотела ответить «да», но посмотрела прямо перед собой. Лязг-лязг. Запертая стеклянная дверь дребезжала под натиском ветра. Незапертая створка раскачивалась, как веер, впуская внутрь холодный воздух.
Почувствовав, что тетя повернулась ко мне, я тоже повернулась к ней. Увидев тетю прямо перед собой, я на мгновение оцепенела. Всякий раз, когда я её видела, это казалось удивительным. Пусть они и близнецы, но как можно быть настолько одинаковыми, словно мама стоит перед зеркалом?
И всё же, в отличие от тех, кто не мог различить маму и тетю, я безошибочно определяла, кто есть кто. Они были поразительно похожи, но, если присмотреться, между ними находились отличия.
Пусть форма их сверкающих глаз была одинаковой, свет, исходящий из них, был разным. Яркий и живой взгляд был у мамы, а ясный и спокойный — у тети.
Глядя снизу вверх на легко улыбающуюся тетю, я вдруг вспомнила бабушку, которая так же улыбалась и хвалила меня, говоря, какая я молодец.
Однажды, открыв дверь на звонок, я увидела стоявших на пороге двух совершенно одинаковых женщин.
— Столкнулись перед домом.
Случайно пришедшие в одно и то же время мама и тетя были с ног до головы одеты в чёрное. Подошедшая сзади бабушка спросила, смогу ли я угадать, кто из них мама.
У них были одинаковые голоса и одинаковые лица, но я, пристально посмотрев на них, ответила:
— Это мама, а это тетя.
Бабушка погладила меня по голове, сказав, что ответ правильный. А потом расхвалила меня так, будто я принесла домой большую награду, но я понимала, что она так щедра на похвалу просто потому, что у неё в тот день было хорошее настроение.
На самом деле не только в тот день, но и несколько дней до этого лицо бабушки светилось. Бабушка, которая редко напевала, несколько дней подряд мурлыкала себе под нос мелодии. Когда я спросила, случилось ли что-то хорошее, она ответила, что когда покинувшие гнездо птенцы возвращаются, птица-мать поёт: «гу-гу-гу».
Выражения лиц птенцов, которые вдоволь налетались и вернулись в гнездо, были не из радостных, но я не понимала, почему они такие мрачные.
— Что говорят врачи, чем именно она больна?
Даже когда тетя заговорила с обеспокоенным лицом, я не восприняла это всерьёз. Бабушка лишь молча улыбалась, поэтому я подумала, что ничего страшного не случилось.
О том, что бабушка сильно больна, я узнала, когда мама и тетя, внезапно вспылив, разругались и были выставлены бабушкой за дверь.
— Что же делать? Что же делать, моя бедная Джэ Ин.
Бабушка долго всхлипывала. Уткнувшись в её пахнущие чем-то вкусным объятия, я тоже заплакала. Бабушка так и не объяснила причину своей печали, но мне казалось, я понимала, почему она в таком отчаянии. Ведь бабушка сказала маме забрать меня, когда она ляжет в больницу, но мама ответила, что не может.
Голоса, доносившиеся из-за закрытой двери. В гостиной, где я осталась одна, было так тихо, что каждое слово слышалось отчетливо.
— Джон Хи.
— Мама, как я, как я... как я буду присматривать за Джэ Ин? Я только родила её, а ты её сразу забрала и растила. Я только родила, и у меня в мыслях не было её растить.
— Значит, начнешь сейчас. Ты должна.
— И как я теперь буду за ней смотреть? А? Ой, не знаю, что мне одной делать!
— В тебе вообще есть что-то человеческое?
Резко прозвучал голос тёти, отчитывающей разволновавшуюся маму.
— Что? Что ты сказала?
— Джэ Ин — твоя дочь.
— А кто говорит, что нет?
— Тогда бери на себя ответственность. И хватит ныть больной матери о том, что тебе делать с ребёнком.
— Эй, ты всё сказала?
— Если не была уверена, что сможешь воспитать, так оставила бы ребёнка отцу, зачем же...
— Заткнись. Что ты вообще понимаешь.
— ...
— Следи за словами.
Холодно огрызнувшись, мама вцепилась в бабушку, словно тёти здесь и не было. Причитала: почему жизнь так жестока, она ведь не научилась жить без матери, ей и одной-то тяжело, так как же ей ещё и ребёнка растить.
Бабушка умерла дома. Она говорила жившей этажом ниже бабушке Сун И, что в больнице душно и ложиться туда она не хочет, но та ей не верила. Всякий раз, когда бабушка оправдывалась, сравнивая больницу с тюрьмой, бабушка Сун И молча смотрела на меня.
Я видела, как бабушка становилась похожей то на ведьму, то на маленького ребёнка. Однажды, когда бабушка с отсутствующим видом просто смотрела на телефон, я, как мы и договаривались, сняла трубку и набрала 119.
— Деточка, если бабушка будет просто смотреть на телефон, звони в 119. Поняла?
— А маме не звонить?
— Мама живёт далеко, ей долго сюда добираться.
— А тёте?
— Тётя ведь работает, она занята.
Я не знала, что это была бабушкина гордость. Лишь недавно я поняла, что это была гордость от нежелания становиться обузой, и в то же время — любовь к детям.
Сериалы многому учат. В одном из них дедушка главного героя, не желая быть обузой для детей, скрывал тяжёлую болезнь и умер в одиночестве. Вот и бабушка, не желая становиться обузой для любимых детей, велела вызвать 119.
Бабушка уснула, держа меня за руку, ещё до приезда спасателей. Снаружи, за входной дверью, просили открыть, но я никак не могла отпустить её руку.
Как бы я ни звала, бабушка не просыпалась. Видеть её такой было в новинку, и мне стало страшно. Она просто не могла проснуться от усталости, но мне казалось, что её руку ни за что нельзя отпускать.
Пока я плакала, люди в оранжевой форме вскрыли дверь и вошли внутрь. Позже по очереди приехали тётя и мама. Меня оставили у жившей этажом ниже бабушки Сун И, а в последний день похорон я пошла повидаться с бабушкой. После похорон я стала жить с мамой.
— Джэ Ин, погоди минутку.
Её мягкий тон вернул меня к реальности. Мне стало неловко за то, что я отвлеклась, и я пристально посмотрела на тётю. Тётя, глядя прямо перед собой, расстёгивала пуговицы на пальто.
Я проследила за её взглядом. В поле зрения попала дребезжащая, казалось, вот-вот готовая разбиться стеклянная дверь. При сильном ветре на неё нужно было клеить газеты или скотч, но сейчас на ней ничего не было, отчего становилось тревожно.
— Подержишь?
Тётя сняла своё добротное пальто и протянула его мне. В растерянности приняв вещь, я приподнялась на носочки и высоко подняла руки, боясь, что подол будет волочиться по полу, но пальто оказалось длиннее моего роста. То, что подол коснулся пола, было неизбежно.
— Ой, оно...
Поспешно произнесла я, поглядывая то на грязный пол, то на пальто. Тёте же словно было всё равно, она продолжала раздеваться. Удивлённая, я широко распахнула глаза. Не успела я остановить её и спросить, зачем она раздевается, как тётя уже быстро стягивала с себя одежду.
Когда тётя сняла свитер с узором «косичка», под ним, к счастью, оказалась ещё одна кофта. Оказалось, она надела несколько слоёв одежды.
Я с облегчением выдохнула, как вдруг тётя с горчичным свитером в руках наклонилась ко мне.
Только тогда я поняла, что тётя собирается надеть на меня свою одежду.
Нужно было отказаться и сказать, что всё в порядке, но руки, лёгшие мне на плечи, были такими мягкими и тёплыми, что слова просто растворились. Я обмякла и послушно отдалась в её руки.
— И угораздило же меня именно вчера продать машину. Если б знала, что так выйдет, продала бы в другой день.
Сказав это с ноткой сожаления, тётя сняла шарф, который незадолго до этого повязала мне на шею, и растянула горловину свитера, чтобы его было удобно надеть. Когда моя голова забавно вынырнула наружу, тётя рассмеялась. На этот раз она придержала рукава, чтобы я могла просунуть в них руки.
Сохранивший тепло свитер был уютным и приятно пах. Мне было так хорошо, но вдруг в носу предательски защипало, и я поспешила заговорить.
— Но ведь... столько снега намело, разве машина смогла бы проехать?
Снова повязав мне шарф поверх свитера, тётя молча посмотрела на меня, а затем произнесла:
— Ён Джэ Ин, ты и впрямь очень умная.
— ...
— Стала ещё умнее, чем в семь лет.
— Ну так мне же сейчас девять. Я стала на целых два года старше.
Я ответила, пожав плечами, и тётя звонко рассмеялась. Не понимая, что тут смешного, я склонила голову набок. Тётя пригладила мои растрепавшиеся во время переодевания волосы.
— Твоя правда. Если бы я приехала на машине по таким сугробам, от неё были бы одни проблемы.
Тётя повернула голову и посмотрела на улицу.
— Отсюда до моего дома целых два часа пути. От этого дома до станции — пятнадцать минут, а потом от нужной станции до моего дома — ещё десять. Но поскольку сейчас идёт снег, нам придётся пробыть на холоде больше получаса. Справишься?
Терпеть — это то, что я умела лучше всего. Ждать и терпеть.
