В покачивающемся автобусе я стала искать место. Увидела тетю в самом конце салона, но и к ней подойти не смогла. Она неотрывно смотрела в окно, и ее щеки были мокрыми от слез.
Не решившись сесть ни рядом с мамой, ни рядом с тетей, я потопталась в проходе и опустилась на сиденье где-то посередине. Прижалась лбом к стеклу, разглядывая мелькающие дома, и тут услышала, как сидящая впереди родственница цокнула языком.
— Правду говорят: никакого толку от этих детей. Старая поговорка не врет. Это ж надо было додуматься — родную мать сжечь.
— А что такого? Сейчас все так делают.
— Глупости, какое там все. Просто в этой семье дети никудышными выросли.
— Ой, мам, ну что ты. Зачем ты такое говоришь в такой день.
— Да потому что жизнь жестока! Осталась одна в самом расцвете сил, всю жизнь работала не покладая рук, двоих дочерей подняла, и ради чего всё это? Куда сейчас эти девки, которыми она так хвалилась — мол, какие красивые да умные, — везут родную мать?
— Мам, ну перестань. Вдруг кто-нибудь услышит.
— Да пусть слушают! Избаловала их, вот до чего и дошло. Старшая, откровенно говоря, вместо дочернего долга одни проблемы создавала, так ведь? Спихнула на нее своего отпрыска и жила в свое удовольствие. Младшая хоть неприятностей не доставляла, но с ней тяжело, будто чужая.
— Мам…!
— Когда я умру, похорони меня на солнечном пригорке. И даже не думай превращать родную мать в прах и развеивать его где попало.
— Да поняла я, только хватит уже.
Я не понимала, о чем они говорят. Пока я переваривала слова «сжечь» и «прах», у меня началась икота.
Я зажала рот обеими руками и попыталась сообразить. Мне хотелось понять, что именно это значит, но, как бы я ни ломала голову, ответ не приходил. Понятно было лишь одно: бабушку собираются сжечь.
Не успела я спросить маму, правда ли они собираются сжечь бабушку, как автобус со скрипом остановился. Я тут же бросилась вперед, выскочила из салона первой и встала у багажного отсека. Там находился гроб. Мне сказали, что бабушка спит внутри.
Вскоре люди один за другим потянулись из автобуса, и мужчины в черных костюмах вытащили гроб. Дождавшись этого момента, я преградила им путь и закричала:
— Никуда вы не пойдете!
Опешившие мужчины остановились. Из-за этой заминки люди вокруг зашептались.
— Что это на нее нашло?
— А где ее мать?
Люди, не зная, что делать, просто смотрели на меня. Глаза защипало. После того как бабушку увезли на скорой, я оставалась у старушки с нижнего этажа, а сегодня приехала в похоронный зал. Там я стояла, хлопая глазами как дурочка. Когда я спросила маму, где бабушка, и попросила сказать ей, что я пришла, та лишь указала длинным пальцем на гроб.
— Бабушка спит вон там.
От этого шепота я нахмурилась. Мне было совершенно непонятно, зачем бабушке лежать в таком длинном и узком ящике и зачем ее накрыли крышкой — там ведь душно.
Окружающие были сбиты с толку: в похоронном зале я не проронила ни слезинки, лишь смотрела на гроб, а по прибытии в крематорий вдруг стала рыдать взахлеб. Взрослые говорили, что если слишком много плакать, бабушка не сможет уйти со спокойной душой, но мысль о том, что ее сожгут, была настолько ужасающей, что слезы всё не унимались.
— А ну, брысь оттуда!
— Нет! Бабушка, выходи! Бабушка, просыпайся! Говорят, кремация — это когда сжигают в огне, превращают в прах! Поехали домой. Бабушка, поехали со мной домой!
Когда я вцепилась в гроб, мужчина, стоявший впереди всех, крепко зажмурился, а затем открыл глаза и посмотрел на толпу. После этого он кивнул кому-то подбородком, призывая убрать ребенка.
— Где мать девочки?
— Нет, пожалуйста, не надо! Бабушка не переносит жару!
Я сложила ладошки и умоляюще потерла их, но тут мама обхватила меня сзади.
— Джэ Ин, прекрати, иди сюда.
Мама прошептала, что теперь мы должны отпустить бабушку.
— Не хочу! Сказали ведь, что ее сожгут!
Я извивалась всем телом и истошно визжала. Родственница, смерив меня взглядом сверху вниз, рявкнула на мужчин:
— Чего застыли? Почему не идете?
Сердце ухнуло вниз. Я вырвалась из маминых рук и снова повисла на гробе.
— Бабушка, бабушка!
Кричала ли я когда-нибудь в жизни так громко? Лицо, казалось, вот-вот лопнет от напряжения, но я без умолку звала бабушку.
— Боже, как бесит! Чего вы все застыли, почему не идете?!
— …А как мы пойдем, когда тут такое? Хотите ребенку травму на всю жизнь нанести?
— Да какое сейчас дело до ребенка?!
— Это неуважение к покойной.
— Неуважение к покойной? Ха, ловко вывернули! Значит, по-вашему, топтаться с гробом из-за одной пигалицы — это уважение к покойной?!
— Девочка ведь просит бабушку остаться, держится за гроб. Если мы просто пройдем мимо, покойная не сможет упокоиться с миром.
При этих словах родственница только беззвучно открывала и закрывала рот, словно лишившись дара речи, а потом злобно уставилась на меня.
— А ну отойди! Из-за тебя бабушка не упокоится с миром, паршивка этакая!
Я свирепо уставилась на родственницу, которая жестом велела мне отойти.
— Не отойду! Я попрошу бабушку не уходить! Бабушка, вставай! Бабушка!
— Ха, и в кого только уродилась эта дерзкая девчонка! Куда это годится! Мелочь пузатая, а вся в… А, ладно, проехали. Эй, Джон Хи! Ты чего ворон считаешь? Почему дочь не уймешь?!
От этого окрика мама схватила меня. Меня несколько раз оттаскивали назад за руки, веля прекратить, но я изо всех сил снова рвалась к гробу.
— Да что ж это такое, Ён Джэ Ин!
— Что?!
Я ненавидела маму, которая так упрямо меня держала. Я истошно вопила, что бабушку нельзя сжигать, зачем они это делают, и что, когда вырасту, ни за что не отдам маму на сожжение.
— ...Что?
Влажные глаза мамы дрогнули. Старший родственник обратился к ней:
— Погляжу, ребенок-то получше матери будет. Джон Хи, ты ведь и слушать не стала, когда я говорил, что кремировать ни в коем случае нельзя, и поделом тебе. Хорошим же вещам ты ребенка учишь, а?
— А вам-то какое дело?
— Ч-что?
Мгновенно покраснев, мама отвернулась от родственника и уставилась на меня. А затем, причитая, почему я так её расстраиваю, принялась хлестать меня по заду и спине.
— Отпусти, живо! Ён Джэ Ин!
Было больно и стыдно, но важнее было не дать им сжечь бабушку. Как бы мне ни велели отпустить гроб, как бы силой ни отдирали мои руки, я тут же хваталась за него снова.
— Ты издеваешься? Я кому сказала, прекрати!
Мама ударила меня по рукам и потянула за запястья. Когда я всё равно не отпустила, она попыталась силой поднять меня на руки. Я кричала «Не хочу!» и отбивалась изо всех сил. Мама не удержала меня и с размаху плюхнулась на пол.
— ...Зачем ты так изводишь меня с самого начала!
Мама, которой теперь предстояло растить меня, чуть не плакала. В ответ на её слова мне тоже захотелось возмутиться: Вот поэтому я и хочу уйти с бабушкой. Дайте мне уйти вместе с ней.
— Джэ Ин.
В этот момент тётя отстранила маму и опустилась передо мной на колени. Её чёрные глаза тихо смотрели на меня. Когда я не ответила, тётя позвала меня снова.
— Джэ Ин.
— Тётя тоже плохая!
Почему все хотят сжечь бабушку? И почему она не просыпается?
— Мы должны отпустить её.
Нужно было сказать, что я не хочу, но в груди закололо. Зад и спина ныли от ударов, руки саднило, словно к ним приложили лёд. Но больнее всего было в груди, будто в неё с силой вбивали камни.
— Когда приходит время, люди становятся либо чёрной землёй, либо белым снегом, и бабушка решила стать снегом. Она уходит, чтобы стать не холодным снегом.
— Но её же сожгут.
— ...Чтобы стать снегом, нужно через это пройти.
— Ей же будет больно.
С силой вытирая мокрые глаза, я покачала головой. Тётя с трудом заставила себя улыбнуться и сказала дрожащими губами:
— Когда спишь глубоким сном, тебе больше не больно и не грустно.
— ...
— Когда она станет снегом, мы положим её в коробочку, где он никогда не растает. И тогда Джэ Ин сможет навещать бабушку в любое время. Стать белым снегом... это последнее желание бабушки.
— Правда?
Ни больно, ни грустно? И я смогу навещать её в любое время?
— Да.
— Врёте.
— Нет. Она говорила, что хочет уйти налегке. Оставила письмо, в котором просила чисто проводить её, когда она глубоко уснёт. А это значит, что она хотела стать снегом.
— ...Как белый, чистый снег?
На мой вопрос тётя кивнула.
— Да, как белый, чистый снег.
Я перевела взгляд на гроб. Хоть я плакала и шумела, бабушка не просыпалась. На самом деле я предчувствовала, что она больше не встанет, ещё тогда, когда её увозили.
Тогда тоже было так же шумно, как сейчас. Как бы я ни трясла бабушку, как бы ни кричали люди за дверью, она только спала, не дыша.
От мысли, что, возможно, я больше никогда не увижу бабушку, было страшно, но я верила, что этого не случится.
На Boosty уже выложена вся история. Читайте продолжение первыми и без ожидания:
boosty.to/fableweaver
