Контент удален!

Глаза, блестящие, словно отполированные камни для бадука, озаряли лицо тёти. Даже когда на губах не было ни грамма помады, ясный свет её глаз делал её образ прекрасным. И уж точно не жалким.

— Только моя Джэ Ин меня так хвалит.

Тётя с улыбкой пробормотала это, должно быть, посчитав мои слова пустой лестью. Не успела я добавить, что говорю абсолютно искренне, как она перехватила пухлую банную сумку и покрутила лодыжками, разминаясь.

— Нам нужно спешить, так что давай до галереи бегом? Кто проиграет, тот сегодня моет посуду после ужина!

Тётя сорвалась с места без всякого стартового сигнала, и я, запоздало вскрикнув, бросилась вдогонку.

— Так нечестно!

В ответ раздался её смех. Корзинка бежавшей впереди тёти раскачивалась, и вещи в ней так и прыгали. Я только собиралась крикнуть, чтобы она была осторожнее, иначе что-нибудь вывалится, как с глухим стуком на землю шлёпнулся шампунь.

— Ой-ой!

Круглая бутылка резво покатилась ко мне. Я проворно остановила её носком кроссовка и посмотрела на тётю. Та коротко вскрикнула — видимо, даже представить не могла, что из корзинки что-то выпадет, — а обернувшись, рассмеялась.

Сбитая с толку, я подобрала бутылку и тоже рассмеялась. Нас разобрал смех, который было не остановить, но из-за спешки мы не прекращали бежать.

— Тётя, тётя!

Я окликнула её, когда мы уже приблизились к флигелю галереи. Тяжело дыша, тётя обернулась с недоумевающим выражением лица.

— Корзинку-то мне отдай.

Я забрала у неё банную сумку. Усмехнувшись, я пригладила её растрепавшиеся волосы. Одёргивая одежду, тётя пробормотала:

— Пойди я в таком виде, мне бы точно влетело.

Она поблагодарила меня, добавив: «Что бы я делала, если бы ты не пошла со мной?», как вдруг откуда-то донёсся шум. Этот гомон, совершенно нетипичный для здешних мест, заставил меня недоуменно склонить голову. Что это?

За чоннаном, служившим входом во флигель, плотно столпились люди. И все как один в строгих костюмах.

— Почему здесь так много людей?

Удивлённая кишащей в скромном дворике толпой, я прошептала это, напрочь забыв, как нервничает тётя. Я-то думала, раз гость важный, это один человек, ну, от силы трое-четверо.

Проследив за моим взглядом в глубь двора, тётя поспешно отряхнула хлопковые брюки. Несмотря на её старательные похлопывания, складки на измятых штанах никуда не делись. Но медлить больше было нельзя, и она шагнула вперёд. Я осторожно вошла во двор вслед за ней.

— Ох, руководитель группы Ким, почему ты только пришла? Директор уже прибыла!

Заметив тётю, крикнула притоптывавшая от нетерпения руководительница.

— Ха-а, я прибежала сразу же, как получила сообщение.

— В любом случае у нас нет на это времени. Давай быстрее зайдём. О, Джэ Ин, привет. Джэ Ин, подождёшь немного на улице?

Показав взглядом, что скоро вернётся, тётя последовала за руководительницей. Люди с суровыми лицами вошли следом, словно только и ждали, пока она зайдёт внутрь.

Отдышавшись в безлюдном дворе, я сердито уставилась на маленькую дверь. Чем больше я об этом думала, тем абсурднее всё казалось. И что это за важные шишки такие, раз ради них открывают неработающую галерею, а руководительница отчитывает тётю за то, что та не примчалась быстрее?

В этот момент подул свирепый ветер, и снова заморосил беззвучный дождь. Маленькая вывеска над деревянной дверью задребезжала. Прячась от сеющей измороси под карнизом, я поправила покосившуюся табличку.

Галерея Ли Хо Сока

В отличие от шикарного главного здания, спроектированного всемирно известным архитектором, флигель, как поговаривали, походил на старую развалюху. Всё потому, что место, где когда-то жил художник, сохранили в первозданном виде.

Родившийся в 1914 году Ли Хо Сок долгое время оставался неизвестным художником, пока за два года до смерти не прославился своими работами. Эти самые шедевры были созданы именно здесь, в крытом соломой доме в Поокдоне, 1-1.

Сейчас из соображений сохранности каморку в три пхёна, где жил художник, огородили верёвкой, но хозяйские комнаты и общие зоны по-прежнему использовались как выставочные залы.

Годами приходя сюда, я могла в деталях представить внутреннее убранство даже с закрытыми глазами. Я знала всё: сколько лампочек висит на потолке, сколько метров в длину покрывает грубая соломенная циновка, сколько картин художника висит на стенах и что находится в самом конце выставочного зала.

В узком прямом коридоре, ведущем от входа, висело девять картин, и только миновав эту стену и пройдя в самую глубину, можно было попасть в квадратный выставочный зал. Там находилась моя любимая картина «Ночное небо», а также стол на одного человека со стулом. Прислонённый рядом к стене складной стул был моим местом.

Неважно, отлучалась тётя или сидела на месте — я раскладывала этот стул и занималась своими делами. Делала уроки, читала книги, решала задачи из рабочих тетрадей. Это было возможно, потому что посетители галереи редко забредали во флигель. А если кто-то из любопытства и заходил сюда, то быстро терял интерес и уходил.

И вдруг в таком месте — какой-то гомон.

Словно подтверждая, что мне не чудится, из тесного выставочного зала донёсся утрированно громкий смех. У меня внезапно возник вопрос: как они вообще все туда влезли? Там ведь не протолкнуться.

Из-за низкого потолка казалось, что редко висящие круглые жёлтые лампочки находятся прямо над головой. Пол тоже был неровным, поэтому там длинной полосой постелили соломенную циновку, но он оставался таким бугристым, что оступившиеся посетители постоянно жаловались: «Что это вообще за место такое?».

Гости из Сеула были в основном мужчинами. Что, если, пытаясь увернуться от лампочек, они пригнутся, а потом оступятся на ухабистом полу...

Я тяжело вздохнула. Хотелось бы, чтобы обошлось без этого. Ведь важные гости галереи наверняка не терпят неудобств.

Заложив руки за спину, я заглянула внутрь. Мокрая корзинка била меня по ногам под коленями, но всё моё внимание было приковано к происходящему в выставочном зале.

Внутри плотно, плечом к плечу, толпились десятки людей, и все как один — в деловых костюмах. От этого удушливо тесного зрелища я невольно попятилась.

От одного только вида мне стало дурно, и я хотела было уйти, но передумала. Вокруг сеяла туманная изморось. В корзинке лежал складной зонт, но раз неизвестно, когда выйдет тётя, лучше было далеко не отходить.

Я отошла в укромный уголок и прислонилась спиной к деревянной колонне. Постукивая носком кроссовка по земле, я стала планировать свои дела. Вернусь домой, и, пока тётя будет готовить ужин, надо покончить с уроками. Посуду вымою я... Вот только о чём мне писать?

Задали сочинение ко Дню посадки деревьев. На ум приходили только банальные фразы об охране окружающей среды. До прошлого года нам выделяли на это время на уроках, но теперь, в старшем классе, учителя заявили, что нельзя отрывать время от занятий, и задали работу на дом. Нам дали целых две недели, но это влияло на итоговую оценку, так что писать абы как было нельзя.

Я задумалась.

День посадки деревьев.

Глядя на скромный дворик галереи, я представила тётю с лопатой в руках. Вполне естественная ассоциация. Ведь я была деревом, пересаженным в тётин лес.

Я никогда не говорила этого вслух, но тот январский день, когда мы каждый год фотографируемся, казался мне моим днём рождения. Тётя бережно вплела меня в свою жизнь, и всё изменилось так, словно я родилась заново. Одиночество, которое стучалось в мою дверь даже в те годы, когда я жила с бабушкой, больше меня не искало. Стоит мне вернуться домой — и там есть человек, который рад меня видеть. Человек, которому интересно, как прошёл мой день.

Человек, который вместе со мной ломал голову над моими проблемами, ходил за продуктами, смотрел телевизор, покупал торт, чтобы отпраздновать мою награду, и который иногда озорно тыкал меня в бок, допытываясь, нет ли у меня на примете какого-нибудь мальчика.

Я снова подумала о деревьях. Посаженное дерево наверняка счастливо просто оттого, что существует в этом мире. Уверена, оно радуется так, словно каждый день — это день рождения.

Но я же не могу написать в сочинении, что День посадки деревьев похож на день рождения.

Скрииип. Мои мысли оборвал скрип открывающейся двери. Полуприкрытая от ветра деревянная створка распахнулась настежь, и наружу кто-то вышел.

Низко пригнувшись, мужчина переступил порог и выпрямился; он оказался настолько высоким, что подавлял одним своим видом. Безупречная осанка, открытый лоб, глубоко посаженные глаза и точёный прямой нос — я не могла отвести от него взгляд. Ослепительно красивый мужчина.

Оказавшись снаружи, он посмотрел на меня, неловко застывшую на месте. Я понимала, что нужно отвести взгляд, но не могла пошевелиться. От света, исходившего из его ясных, прозрачных глаз, моё тело словно заледенело.

В повисшей тишине раздавалось лишь щебетание птиц. Заложило уши, сердце бешено заколотилось. Мужчина тоже не сводил глаз с моего лица. Затем, достав что-то из внутреннего кармана чёрного пиджака, он слегка нахмурился.

И только когда его красивые глаза прищурились, словно безмолвно спрашивая, на что я уставилась, я наконец опустила взгляд. Сгорая от стыда за то, что пялилась на него разинув рот, я мысленно ругала себя, как вдруг раздался звонкий щелчок.

Я украдкой взглянула на него и увидела в его руке зажигалку Zippo — видимо, он собирался закурить. Он без колебаний чиркнул колёсиком, и вспыхнуло крошечное пламя.