Я думала, что бабушка будет тайком приходить ко мне.
Но сейчас все вокруг ясно давали понять, что больше никто и никогда её не увидит.
— Но ведь я не смогу без бабушки...
Перед глазами всё расплывалось. Сколько бы я ни тёрла глаза, они снова и снова становились мокрыми.
Я тоже хотела просто уснуть рядом с бабушкой. Но ведь тогда бабушке будет тяжело?
Я хотела, чтобы бабушка ушла налегке. Ей и так было тяжело всё это время заботиться обо мне. Грустно было от того, что я больше не смогу увидеть её лицо и мне придётся смотреть только на бабушку, ставшую снегом.
И всё же я несколько раз повторила про себя, что этого хотела сама бабушка и что мне пора остановиться.
— Давай отпустим её.
Прошептала тётя. Мой ужас никуда не делся, но я больше не могла этому препятствовать. Я убрала руки от гроба. Тётя обняла меня и сделала несколько шагов назад. У меня внутри словно образовалась зияющая дыра, я больше ничего не чувствовала.
Глядя на гроб, я помахала рукой.
Прощай.
Прощай, бабушка.
Стань белым снегом, и мы встретимся снова.
Стоило мне мысленно попрощаться, как гроб медленно пришёл в движение. Люди зашли внутрь, и мама тоже ушла.
Стоя там, откуда ушли люди, тётя тяжело вздохнула. Она неотрывно смотрела в одном направлении, пока гроб полностью не скрылся из виду, а затем запоздало обернулась ко мне.
— Джэ Ин.
— ...
Я не смогла ответить.
— Джэ Ин?
Тётя, которая дрожащим голосом несколько раз позвала меня по имени, вдруг громко разрыдалась. До этого она плакала беззвучно, а сейчас зарыдала как ребёнок — как моя ровесница, — и я немного испугалась.
Страшно.
Это шокировало меньше, чем когда плакала мама, но мне всё равно было жутко. Видеть, как все взрослые разом плачут, было страшнее, чем самая тёмная ночь.
Я до боли прикусила губу. Нужно было сказать ей, чтобы она не плакала, но горло так сдавило, что я не смогла вымолвить ни слова. Тётя, глядя на меня сквозь слёзы, опустила голову и произнесла:
— Джэ Ин, поплачь в голос. Плакать надо в голос. Как же больно... почему ребёнок плачет в душе.
— Белый, нежный снег.
Стоя на балконе, я вдоволь насмотрелась на белый мир внизу. С того дня я решила полюбить белый снег. Слова о том, что бабушка стала как снег, заставили меня полюбить его.
Снег выглядит тёплым, но стоит его коснуться, как кончики пальцев немеют. Он тут же превращается в капли и исчезает. Вот почему я подумала, что этот белый, нежный снег похож на маму. Кажется, если обнимешь, он согреет, но вместо этого он леденит тело, а потом исчезает навсегда.
Снег красив, но от него ноет тело, поэтому раньше я его не любила. Но теперь белый снег мне нравился, пусть от него и леденели кончики пальцев.
— На улице такой холод, а ты даже котёл не включила. Чем ты тут занималась? Джэ Ин, Ён Джэ Ин.
Я так погрузилась в прошлое, что даже не услышала, как открылась входная дверь, и, вздрогнув от мягкого голоса, вышла в гостиную. Страх оказался сильнее облегчения от того, что мама вернулась, не поскользнувшись по дороге.
Узнай она, что я торчала на балконе, опять бы разозлилась. Сказала бы, что ребёнок должен вести себя как ребёнок, а не смотреть в окно, словно глубокий старик.
— Ой, мама, ты пришла?
Окоченевшие ноги только сейчас ощутили холод. Хоть я и надела две пары носков, пол был таким ледяным, что они так и не согрелись.
— Да правда, всё нормально. Проходи. Ничего страшного, У Джин.
Я направилась в прихожую и услышала, как мама с кем-то шепчется. Не успела я понять, что эти слова адресованы не мне, как прозвучало незнакомое имя.
Мама первой сняла обувь, включила в гостиной свет и обернулась к вошедшему следом мужчине. Мужчина в очках без оправы слегка улыбался, но, заметив меня, осёкся.
— А...
Мужчина с растерянным видом посмотрел на маму. А та, рассмеявшись неизвестно чему, посмотрела на него в ответ.
— Ну ты чего? Сам же говорил, что хочешь увидеть нашу Джэ Ин. И что теперь стоишь как вкопанный, слова вымолвить не можешь?
От румянца на её сияющем лице и этой мягкой улыбки я оцепенела. Такую улыбку я видела впервые. Она никогда так не улыбалась ни мне, ни своим бывшим ухажёрам.
— Подожди минутку, У Джин.
Обычно мама ходила по дому без сил, с полным тревог лицом, но сейчас она двигалась так легко, словно в танце. Воздушным было всё: и то, как она постучала тонкими пальцами по плечу мужчины, и то, как, вдруг о чём-то вспомнив, суетливо открыла дверь в комнату с котлом, включила его и вышла обратно.
— ...Котёл ведь не работает.
Нахмурившись, я пробормотала. Мама ведь первая узнала, что котёл сломался.
— Могла бы и сказать, что котёл сломался. Завтра вызову мастера.
Даже не взглянув на меня, мама подошла к мужчине и лучезарно улыбнулась. Мужчина, не сводивший с неё глаз, тоже улыбнулся. Казалось, перед маминой улыбкой меркли любые неловкость и смущение.
Для них двоих меня просто не существовало. Почувствовав себя абсолютной невидимкой, я глубоко вдохнула. В груди сдавило, глаза защипало. От разочарования задрожали руки.
Ну как так опять... как она могла привести мужчину всего через пару дней?
— Джэ Ин.
Мама, наконец сняв пальто, погладила меня по голове. Я ничего не ответила, и она мягко поторопила:
— Джэ Ин, поздоровайся. А? Это мамин коллега. Бухгалтер Ли У Джин.
На глаза мгновенно навернулись слёзы. Недавно я написала маме письмо. Отбросив гордость, я искренне написала, что, хоть ей и грустно из-за расставания с любимым человеком, я хочу, чтобы она держалась. Что если она даст мне время, я буду её радовать, что хочу быть с ней близка, что никогда её не огорчу и что очень её люблю.
Прочитав оставленное на туалетном столике письмо, мама слабо улыбнулась. Она ушла, бросив его там же, и ничего не ответила, но я верила, что она меня услышала. Ведь она вытирала слёзы и улыбалась.
И вот у мамы снова появился мужчина. Видимо, заметив моё исказившееся лицо, она наклонилась ко мне. А затем, заглянув мне прямо в глаза, прошептала, словно поверяя тайну:
— Джэ Ин, у красивых женщин всегда тяжёлая судьба.
Не понимая, о чём она, я отвернулась. Её поучающий тон и выражение лица «тут уж ничего не поделаешь» осточертели мне больше, чем сами эти слова, слышанные сотни раз. Надоело, что мужчины меняются так легко, и что каждый раз всё заканчивается плохо: какими бы разными ни были её избранники, в конце они всегда становились одержимы мамой.
— Стесняешься? Но поздороваться-то надо.
Мама взяла меня за щёки и повернула к себе. А потом с силой сжала мои плечи. От её требований поздороваться я, из последних сил сдерживавшая слёзы, беззвучно заплакала.
— Ну ты чего, в самом деле... Зачем плачешь, дядю смущаешь. А?
Растерянная мама отвела меня в угол. Спрашивая, что случилось, она постоянно оглядывалась на него. Не желая на это смотреть, я закрыла глаза рукой. Даже сейчас маме было важнее настроение мужчины, а не моё.
Сейчас она называет его «дядей», но было очевидно, что через пару дней заставит называть отцом. Среди тех, кого приводила мама, бывали дяди, которые изо всех сил пытались мне угодить, обещая стать настоящим папой, но большинство меня терпеть не могло.
Одни втайне от мамы пилили меня, когда я отказывалась называть их отцами: мол, неужели так сложно назвать папой того, кто согласился подобрать такой «прицеп», и как мы вообще станем семьей с моим-то упрямством. Другие с недовольным видом демонстративно вскакивали и уходили.
Поэтому с самого раннего детства я считала себя «прицепом». Невозможно было думать иначе, ведь пьяная мама, жалуясь на свою несвободу, часто кричала, что всё это из-за меня.
Да что я такого сделала?
Когда я слушала её причитания, мне казалось, что в моём горле поселилась птица с длинными когтями. Птица, которая выпускала когти и хлопала крыльями, пытаясь вырваться из крошечной клетки. Сдерживала я слёзы или рыдала навзрыд — горло одинаково болело. И тогда я заговаривала с птицей в моём горле.
Всё равно ведь не вылетишь, как бы громко я ни плакала.
Как-то ночью, когда в прихожей долго лязгал замок, я разрыдалась в голос. После той ночи боль на какое-то время утихла, и я жила, забыв о ней, решив, что птица вылетела из моего горла.
Но сейчас эта птица расправила крылья и скребет мне горло.
И я снова обращаюсь к птице, живущей в моем горле: Что бы я ни выбрала, птица, ты ведь всё равно причинишь мне боль. Уж лучше я сохраню хотя бы гордость, поэтому просто стерплю. Давай, трепыхайся там сколько влезет.
— Не отвечаешь? Здороваться не собираешься?
Зашептала мама. Пока я, плотно сжав губы, пыталась побороть бьющуюся внутри птицу, мама отрицала мое существование. Решила меня опозорить? И в кого ты только такая? Чистое наказание.
От этого мне стало обидно. Я ведь не просилась на этот свет, и было больно оттого, что причину всех несчастий она видела только во мне.
Когда я чувствовала, что никак не могу одолеть птицу в своем горле, то опускала взгляд в пол и молилась. Привычка молиться появилась у меня с тех пор, как мы стали жить с мамой.
